Горизонты исторической нарратологии - [91]
Итог нарративных построений зрелого Чехова, по мысли Витторио Страды, «одновременно четкий и двусмысленный: четкий потому, что полюс подлинного положителен по отношению к неподлинному, но этико-интеллектуальное содержание и того и другого проблематично, и ни герои, ни рассказчик не в состоянии решить проблему»[395].
Неоднозначность чеховских концовок порой расценивается интерпретаторами как ироническая авторская дискредитация легковесного оптимизма героев. При этом повествователь мыслится все-ведающим, каким он представал в нарративах XIX столетия. Между тем, чеховский рассказчик лишь выявляет некоторый спектр вероятности дальнейшего течения жизни. Он принципиально не может знать, как данная история завершится.
В юношеской пьесе «<Безотцовщина>» Чехов устами персонажа Глагольева рассуждал о «выразителе современной неопределенности», о «русском беллетристе», который «чувствует эту неопределенность», который «не знает, на чем остановиться»[396]. Зрелый Чехов не то, чтобы «не знает», – он не считает для себя возможным вносить собственную определенность в жизнь, самоопределяющуюся экзистенциальным выбором каждого своего субъекта.
Сказанное отнюдь не означает, что рассказы Чехова можно читать, как кому вздумается. Коммуникативная интенция «правильно поставленного вопроса» не ведет к разрушению инстанции внутреннего (имплицитного) адресата, как это случается в постмодернистских практиках письма. Не лишая читателя внутренней самостоятельности, чеховская наррация формирует для него некоторую анфиладу инициативных прочтений. Инстанция читателя ответственно включается в коммуникативное событие произведения как невербальная (когнитивная) составляющая его текста. Упрощенно говоря, оптимистически настроенный читатель получает возможность наделять чеховский текст позитивной завершающей значимостью, а настроенный пессимистически – негативной.
В зрелых чеховских рассказах обнаруживается некоторый потенциал диалогического расширения смысла: вероятностное соотношение неопределенностей. Формируется разноголосие взаимодополнительных прочтений, тяготеющих к различным аттракторам, в частности, анекдотического и притчевого прочтений. Такова дивергентная стратегия чеховских повествований в отличие от полифонически конвергентной в романах Достоевского.
Однако дивергентность нарративной стратегии легко может оборачиваться провокативностью, может становиться деструктивной, что нередко происходит с постмодернистскими текстами, предлагающими хаос в качестве диегетической картины мира. В «Чапаеве и Пустоте» Пелевина разыгрывается изысканная интерференция советского анекдота и буддийской притчи, однако нельзя сказать, чтобы данный текст взывал к ответственной самости (совести) читателя. В данном случае взаимоналожением двух стратегий разрушается всякая стратегическая основа нарративности, что позволяет говорить о «минус-стратегии» (по аналогии с понятием «минус-приема»).
Заключение
Все нарратологические проблемы, обсуждаемые в этой книге, значимы не только для литературы, но и гораздо шире – для функционирования многообразных нарративных практик в истории человеческих сообществ. В художественной словесности они лишь проявляются наиболее интенсивно и показательно.
При этом все нарратологические категории, так или иначе, причастны к интегративной категории нарративных стратегий, что делает стратегии рассказывания центральным предметом внимания при историческом подходе к изучению нарративных практик.
Так, четыре рассмотренные выше нарративные картины мира последовательно принадлежат различным историческим ступеням того ментального процесса, который Веселовский называл «развитием личности». При этом они бывают востребованы и продолжают актуализироваться до сего дня. Обычно такая актуализация происходит в силу тех или иных факторов помимо воли самого писателя, который, по большей части, ориентируется на повествовательные искания своего времени.
Поэтому при изучении литературы и других практик рассказывания историй принципиальное значение принадлежит обнаружению базовой картины мира, как и выявлению доминантного этоса – в качестве определяющих аспектов «генетического кода» того или иного нарративного произведения.
Богатство поэтики шедевров художественности приковывает наше внимание к их уникальности, нередко заслоняя фундаментальные характеристики их нарративной стратегии. Особенности вербализации нарратива, фокализация диегетического мира, постановка нарратора, модальность его свидетельствования и нарративные фигуры текстопорождения, идентичность персонажей, нарративная интрига составляют более поверхностные, вариативные характеристики повествовательных текстов. На них в первую очередь обычно и направляется нарратологический анализ.
Однако историческая нарратология требует дальней ретроспективы. В этой ретроспективе, о чем в свое время размышлял А.Н. Веселовский, разнообразие индивидуальных проб эволюции скрадывается и редуцируется до относительно немногих продуктивных формул. Они-то и есть настоящие стратегии нарративного мышления, остальные параметры составляют тактическое многообразие нарративного письма.
![Интеллектуальный язык эпохи](/storage/book-covers/9d/9dd526b3780e952df191a084b17bca6c77ba0d81.jpg)
Исторический контекст любой эпохи включает в себя ее культурный словарь, реконструкцией которого общими усилиями занимаются филологи, искусствоведы, историки философии и историки идей. Попытка рассмотреть проблемы этой реконструкции была предпринята в ходе конференции «Интеллектуальный язык эпохи: История идей, история слов», устроенной Институтом высших гуманитарных исследований Российского государственного университета и издательством «Новое литературное обозрение» и состоявшейся в РГГУ 16–17 февраля 2009 года.
![Застолье Петра Вайля](/storage/book-covers/c8/c8ba7847830173a4a18f0dd7c9d3135258ff6f42.jpg)
В книге “Застолье Петра Вайля” собраны выступления знаменитого писателя на Радио Свобода – с 1986-го по 2008 год. О себе и других; о литературе, музыке, кино, театре, телевидении, политике, кулинарии и сексе. В предисловии Иван Толстой заметил: “Хотя никто не назвал бы Петра приверженцем студии, тем не менее, радио удивительно гармонировало с его натурой. Здесь по определению военная дисциплина: это почтальон может переждать дождик под деревом, а радиоведущий, хочешь – не хочешь, открывает рот при включении красного фонаря.
![Антология исследований культуры. Символическое поле культуры](/storage/book-covers/e2/e29c22b082940ce1a3869853c87934007297ca93.jpg)
Антология составлена талантливым культурологом Л.А. Мостовой (3.02.1949–30.12.2000), внесшей свой вклад в развитие культурологии. Книга знакомит читателя с антропологической традицией изучения культуры, в ней представлены переводы оригинальных текстов Э. Уоллеса, Р. Линтона, А. Хэллоуэла, Г. Бейтсона, Л. Уайта, Б. Уорфа, Д. Аберле, А. Мартине, Р. Нидхэма, Дж. Гринберга, раскрывающие ключевые проблемы культурологии: понятие культуры, концепцию науки о культуре, типологию и динамику культуры и методы ее интерпретации, символическое поле культуры, личность в пространстве культуры, язык и культурная реальность, исследование мифологии и фольклора, сакральное в культуре.Широкий круг освещаемых в данном издании проблем способен обеспечить более высокий уровень культурологических исследований.Издание адресовано преподавателям, аспирантам, студентам, всем, интересующимся проблемами культуры.
![Бесы. Приключения русской литературы и людей, которые ее читают](/storage/book-covers/3b/3b0cd9f9219015858cf4b5f205856127936b34ce.jpg)
«Лишний человек», «луч света в темном царстве», «среда заела», «декабристы разбудили Герцена»… Унылые литературные штампы. Многие из нас оставили знакомство с русской классикой в школьных годах – натянутое, неприятное и прохладное знакомство. Взрослые возвращаются к произведениям школьной программы лишь через много лет. И удивляются, и радуются, и влюбляются в то, что когда-то казалось невыносимой, неимоверной ерундой.Перед вами – история человека, который намного счастливее нас. Американка Элиф Батуман не ходила в русскую школу – она сама взялась за нашу классику и постепенно поняла, что обрела смысл жизни.
![Мир саги. Становление литературы](/storage/book-covers/6e/6efca439f87cb5e330a9a7155f9163a9d30a69f0.jpg)
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
![Очерки истории европейской культуры нового времени](/storage/book-covers/88/88cee239f9314001def62948b9548e08c9ce3522.jpg)
Книга известного политолога и публициста Владимира Малинковича посвящена сложным проблемам развития культуры в Европе Нового времени. Речь идет, в первую очередь, о тех противоречивых тенденциях в истории европейских народов, которые вызваны сложностью поисков необходимого равновесия между процессами духовной и материальной жизни человека и общества. Главы книги посвящены проблемам гуманизма Ренессанса, культурному хаосу эпохи барокко, противоречиям того пути, который был предложен просветителями, творчеству Гоголя, европейскому декадансу, пессиместическим настроениям Антона Чехова, наконец, майскому, 1968 года, бунту французской молодежи против общества потребления.
![Япония. Национальная идентичность и внешняя политика. Россия как Другое Японии](/storage/book-covers/dd/dd6e3db0876ebe0106774ee133369db1ef80e617.jpg)
Книга является первой попыткой исследовать отношения между Россией и Японией с точки зрения национальной идентичности, что позволяет дать новую интерпретацию внешней политики Японии и ее восприятия России. В первой части книги исследуется формирование нынешнего восприятия России и СССР в Японии со второй половины XIX века до конца «холодной войны». Во второй части рассматривается, каким образом самосознание Японии проявляется в ее экономической политике, а также в вопросах безопасности и территориальной целостности, затрагивающих постсоветскую Россию. Исследование не ограничивается частными вопросами русско-японских отношений, поскольку тематизация отношений между национальной идентичностью и внешней политикой требует критического анализа основ современной теории международных отношений.