Горизонты исторической нарратологии - [89]
Именно эта последняя из трех историй, несмотря на ее печальный финал, приходится по душе слушателям и объединяет собеседников (первые две разобщали), побуждает их в концовке рассказа к солидарному переживанию. Начавшаяся с предложения объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать (то есть понимать изнутри, а не определять извне), исповедальная история Алехина изложена в модальности постигания. Собственная любовь рассказчика, повествовавшего с таким чистосердечием, раскрытая глубоко и полно, и, тем не менее, не до конца ему самому понятная, так и не утрачивает статуса тайны, которая велика есть.
В рассказе «Человек в футляре» внутритекстовым адресатом выступает Иван Иваныч, делающий самостоятельный и притом весьма радикальный вывод из рассказанной Буркиным истории: нет, больше жить так невозможно! Самому же Буркину такой вывод чужд. В «Крыжовнике», в свою очередь, рассказ Ивана Иваныча не удовлетворил ни Буркина, ни Алехина. Негативные реакции слушателей вынуждают читателя вдумываться и оценивать рассказы персонажей по-своему, то есть актуализировать для себя собственную позицию, сделаться активно причастным свидетелем события общения людей, составляющего обычно главный интерес чеховской наррации.
Только третий рассказ в рассказе весьма тронул и понравился обоим слушателям (столь разным). Нарратор не разъясняет мотивов коммуникативного поведения персонажей, оставляя читателю возможность самостоятельного ответа на «правильно поставленный вопрос» (как сам писатель это называл). А «постановка вопроса» состоит в «правильной» (точной и тонко выверенной) двухслойной наррации как первого порядка (рамочное повествование), так и второго (вставное повествование персонажа).
Первые две внутритекстовые наррации разобщают (молчали, точно сердились друг на друга – на утро после рассказа Буркина; сидели в креслах, в разных концах гостиной, и молчали – после рассказа Ивана Иваныча), и только третья (рассказ Алехина) – неожиданно объединяет собеседников. Дело в том, что и Буркин, и Иван Иваныч говорят о своем (как будто просил лично для себя) и остаются глухи к ответной реакции: выговорившийся всякий раз спокойно засыпает, а слушатель, которого рассказ не удовлетворил, мучается бессонницей от наплыва мыслей. При этом первые два рассказчика резко порицают своих персонажей, решительно отстраняются от их жизненного опыта.
Иное дело – рассказ Алехина, хотя в нем повторяются ситуации и мотивы первых двух историй (в Лугановиче легко угадывается женившийся Беликов, а сам Алехин укладом своей жизни напоминает Чимшу-Гималайского из «Крыжовника»). Персонажи третьего рассказа оказались хорошо известными слушателям, чего не было в предыдущих повествованиях, а предмет разговора (Стали говорить о любви) и проблематика тайны личного счастья – общеинтересными. В концовке рассказа они жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи.
Вследствие непроизвольно возникающей солидарности взаимодействующих сознаний содержание рассказа в этих сознаниях получает дальнейшее развитие, а их былое разобщение преодолевается, что подчеркнуто в финале привходящими моментами символического характера. Первый рассказ озарялся холодным светом луны, второй сопровождался нескончаемым дождем, и лишь после третьего дождь перестал и выглянуло солнце, а плес теперь на солнце блестел, как зеркало (рассказ Алехина и стал для него самого своего рода словесным зеркалом самоопределения).
Фокализацией кадров ментального видения, обликом говорящих (два рассказчика-охотника своими портретными характеристиками являют традиционно комическую «карнавальную пару») и реакцией слушателей, аналогичностью первых двух концовок и контрастностью по отношению к ним третьей – всеми этими моментами повествователь инспирирует в рецептивном сознании «правильно поставленный вопрос»: в чем изъян первых двух рассказов и в чем преимущество последнего?
Этическая ущербность нарратива Буркина состоит, например, в том, что он легко и самонадеянно отделяет себя от тех, о ком говорит:
![Интеллектуальный язык эпохи](/storage/book-covers/9d/9dd526b3780e952df191a084b17bca6c77ba0d81.jpg)
Исторический контекст любой эпохи включает в себя ее культурный словарь, реконструкцией которого общими усилиями занимаются филологи, искусствоведы, историки философии и историки идей. Попытка рассмотреть проблемы этой реконструкции была предпринята в ходе конференции «Интеллектуальный язык эпохи: История идей, история слов», устроенной Институтом высших гуманитарных исследований Российского государственного университета и издательством «Новое литературное обозрение» и состоявшейся в РГГУ 16–17 февраля 2009 года.
![Санкт-Петербург и русский двор, 1703–1761](/storage/book-covers/26/26d68dcf4e10022ec557fac1208d1adc3e7ccfe8.jpg)
Основание и социокультурное развитие Санкт-Петербурга отразило кардинальные черты истории России XVIII века. Петербург рассматривается автором как сознательная попытка создать полигон для социальных и культурных преобразований России. Новая резиденция двора функционировала как сцена, на которой нововведения опробовались на практике и демонстрировались. Книга представляет собой описание разных сторон имперской придворной культуры и ежедневной жизни в городе, который был призван стать не только столицей империи, но и «окном в Европу».
![Кумар долбящий и созависимость. Трезвение и литература](/storage/book-covers/91/91cbcee5f0be5e731a0c4c3a14b1eea8db62f063.jpg)
Литературу делят на хорошую и плохую, злободневную и нежизнеспособную. Марина Кудимова зашла с неожиданной, кому-то знакомой лишь по святоотеческим творениям стороны — опьянения и трезвения. Речь, разумеется, идет не об употреблении алкоголя, хотя и об этом тоже. Дионисийское начало как основу творчества с античных времен исследовали философы: Ф. Ницше, Вяч, Иванов, Н. Бердяев, Е. Трубецкой и др. О духовной трезвости написано гораздо меньше. Но, по слову преподобного Исихия Иерусалимского: «Трезвение есть твердое водружение помысла ума и стояние его у двери сердца».
![Судьба Нового человека.Репрезентация и реконструкция маскулинности в советской визуальной культуре, 1945–1965](/storage/book-covers/b1/b152e734ff996be5d7c727eccab419f6179f66d4.jpg)
В первые послевоенные годы на страницах многотиражных советскихизданий (от «Огонька» до альманахов изобразительного искусства)отчетливо проступил новый образ маскулинности, основанный наидеалах солдата и отца (фигуры, почти не встречавшейся в визуальнойкультуре СССР 1930‐х). Решающим фактором в формировании такогообраза стал катастрофический опыт Второй мировой войны. Гибель,физические и психологические травмы миллионов мужчин, их нехваткав послевоенное время хоть и затушевывались в соцреалистическойкультуре, были слишком велики и наглядны, чтобы их могла полностьюигнорировать официальная пропаганда.
![Музей. Архитектурная история](/storage/book-covers/4e/4e9d5d5127613494e0e0d6f805c3a7888f9e3192.jpg)
Культуролог и музеолог Ксения Сурикова исследует феномен музея сквозь призму архитектуры и предлагает рассмотреть его в широком контексте культурных трансформаций, влиявших на роли и функции музея в обществе. Последовательно рассматривая особенности бытования музея в различные исторические периоды, автор показывает, как в зависимости от стратегий отношения к прошлому менялось восприятие музейного предмета и музейной функции, а следовательно, и выстраивалась или разрушалась типология музейного здания. Книга адресована архитекторам, художникам, культурологам, музеологам, а также представителям городских администраций и различных гражданских сообществ. В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
![Феномен тахарруш как коллективное сексуальное насилие](/storage/book-covers/1a/1a5d6920f8dc66b1e51fa90cb13f54680ac72f29.jpg)
В статье анализируется феномен коллективного сексуального насилия, ярко проявившийся за последние несколько лет в Германии в связи наплывом беженцев и мигрантов. В поисках объяснения этого феномена как экспорта гендеризованных форм насилия автор исследует его истоки в форме вторичного анализа данных мониторинга, отслеживая эскалацию и разрывы в практике применения сексуализированного насилия, сопряженного с политической борьбой во время двух египетских революций. Интерсекциональность гендера, этничности, социальных проблем и кризиса власти, рассмотренные в ряде исследований в режиме мониторинга, свидетельствуют о привнесении политических значений в сексуализированное насилие или об инструментализации сексуального насилия политическими силами в борьбе за власть.
![Бесы. Приключения русской литературы и людей, которые ее читают](/storage/book-covers/3b/3b0cd9f9219015858cf4b5f205856127936b34ce.jpg)
«Лишний человек», «луч света в темном царстве», «среда заела», «декабристы разбудили Герцена»… Унылые литературные штампы. Многие из нас оставили знакомство с русской классикой в школьных годах – натянутое, неприятное и прохладное знакомство. Взрослые возвращаются к произведениям школьной программы лишь через много лет. И удивляются, и радуются, и влюбляются в то, что когда-то казалось невыносимой, неимоверной ерундой.Перед вами – история человека, который намного счастливее нас. Американка Элиф Батуман не ходила в русскую школу – она сама взялась за нашу классику и постепенно поняла, что обрела смысл жизни.