Горизонты исторической нарратологии - [92]
В частности, всякая нарративная стратегия, по-видимому, может прибегать к использованию различных интриг. Но не любых. Вероятно, для реализации определенной стратегии является пригодным некоторый спектр адекватных интриг. Но установить это можно только в результате фундаментальных историко-нарратологических исследований.
Двуаспектную формульность нарративных стратегий целесообразно суммировать в таблице кластеров, образующих парадигму возможных типов нарративности. Предлагаемая таблица призвана служить ориентиром для нарратологического анализа, а также инструментом составления исторических карт нарративных практик (по эпохам, национальным культурам, творческим биографиям писателей и т. п.).
С иллюстративными целями в ячейках таблицы помимо трех архаически базовых стратегий сказания, притчи и анекдота указаны в качестве ориентиров некоторые общеизвестные произведения русской литературы – может быть, не самые репрезентативные для соответствующего кластера, но достаточно показательные. Повесть «Терес Бульба», конечно, невозможно квалифицировать как эпопею, однако нарративная стратегия сказания в этом творении Гоголя достачно очевидна. При этом комбинация вероятностной картины мира (принципиально открытой для беспрецедентных возможностей) с этосом покоя, по-видимому, неосуществима, что делает D-I пустым кластером. Предлагаемое наполнение таблицы пока еще отнюдь не результат основательного историко-нарратологического исследования, это лишь наглядная форма выдвигаемой гипотезы.
Возникающие соседства в пределах одного кластера могут оказываться неожиданными, но в таких случаях они эвристичны, вынуждают задумаваться о том, что именно разделяет нарративы, реализующие аналогичную стратегию.
Например, очевидно, что поэтики нарративности у Достоевского и Пастернака далеки от сходства. Но, следуя мысли Тынянова о постижении сущности явлений не во множестве характеристик, а в их неустранимом минимуме, при определении нарративной стратегии нас должны интересовать только два момента: типовая картина мира и типовой этос. А в этом отношении «Преступление и наказание» и «Доктор Живаго» едины.
Разумеется, терзания Раскольникова и по-своему благополучная концовка его истории способны навести на мысль о регулятивном этосе должествования. Однако вспомним, что Раскольников не совершал притчевого выбора: Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам (кстати, с Юрием Андреевичем, тоже случалось нечто подобное). К тому же нарратор Достоевского акцентирует стратегическое отделение возможного последующего повествования житийного типа от завершенного романного: Но тут уже начинается новая история, история постепенного обновления человека […] но теперешний рассказ наш окончен.
Соглашаясь с Бахтиным, что у каждого героя Достоевского имеется «своя правда», полифонически сопрягаемая с другими правдами в «диалог согласия» без авторского «последнего слова», невозможно не признать, что и читателю предназнается аналогичная позиция. Об этосе долга (присущем текстам Толстого) речи здесь идти не может. Но и разбегания альтернативных прочтений (порождаемого открытыми финалами Чехова) Достоевский силой художественной целостности своих творений не допускает. Так возникает коммуникативный эффект солидарности, еще более несомненный в «Докторе Живаго»[397].
Очевидные различия читательских впечатлений от двух названных нарративов объясняются многими особенностями их поэтики, а в нарратологическом отношении, прежде всего, природой интриги: в романе Достоевского – лиминальной, в романе Пастернака – перипетийно- энигматической[398]. А также и тем, что у первого доминирует фабульная сторона интриги, а у второго – вербальная (завершение прозы стихами – едва ли не наиболее впечатляющее проявление интриги слова).
Корректное отнесение исследуемого нарратива (не только литературного) к тому или иному стратегическому типу обнажает его «корневую систему», его исторический фундамент, на фоне которого проявляются разного рода тактические, индивидуальные, национальные, эпохальные особенности конкретного текста.
Обсуждение вопросов такого рода составляет один из эпицентров научного познания окружающего нас информационного поля. Без преувеличения можной сказать, что историческая нарратология со своим научным языком и собственным научным менталитетом могла бы внести поистине существенный вклад в современную эпистемологическую ситуацию.
Литература
Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М., 1973.
Аверинцев С.С. Древнегреческая поэтика и мировая культура // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981.
Аверинцев С.С. Византийская литература // История всемирной литературы: В 9 т. Т. 2. М., 1984.
Агратин А.Е. Повествовательные стратегии в прозе А.П. Чехова 1888–1894 гг. Ярославль, 2017.
Андрианова М.Д. Авторские стратегии в романной прозе Андрея Битова. СПб., 2011.
Аристотель. Об искусстве поэзии. М.: Искусство, 1957.
Аристотель. Риторика // Античные риторики. М., 1978.
Асмус В.Ф. Вопросы теории и истории эстетики. М., 1968.
Барт Р.
![Интеллектуальный язык эпохи](/storage/book-covers/9d/9dd526b3780e952df191a084b17bca6c77ba0d81.jpg)
Исторический контекст любой эпохи включает в себя ее культурный словарь, реконструкцией которого общими усилиями занимаются филологи, искусствоведы, историки философии и историки идей. Попытка рассмотреть проблемы этой реконструкции была предпринята в ходе конференции «Интеллектуальный язык эпохи: История идей, история слов», устроенной Институтом высших гуманитарных исследований Российского государственного университета и издательством «Новое литературное обозрение» и состоявшейся в РГГУ 16–17 февраля 2009 года.
![Застолье Петра Вайля](/storage/book-covers/c8/c8ba7847830173a4a18f0dd7c9d3135258ff6f42.jpg)
В книге “Застолье Петра Вайля” собраны выступления знаменитого писателя на Радио Свобода – с 1986-го по 2008 год. О себе и других; о литературе, музыке, кино, театре, телевидении, политике, кулинарии и сексе. В предисловии Иван Толстой заметил: “Хотя никто не назвал бы Петра приверженцем студии, тем не менее, радио удивительно гармонировало с его натурой. Здесь по определению военная дисциплина: это почтальон может переждать дождик под деревом, а радиоведущий, хочешь – не хочешь, открывает рот при включении красного фонаря.
![Антология исследований культуры. Символическое поле культуры](/storage/book-covers/e2/e29c22b082940ce1a3869853c87934007297ca93.jpg)
Антология составлена талантливым культурологом Л.А. Мостовой (3.02.1949–30.12.2000), внесшей свой вклад в развитие культурологии. Книга знакомит читателя с антропологической традицией изучения культуры, в ней представлены переводы оригинальных текстов Э. Уоллеса, Р. Линтона, А. Хэллоуэла, Г. Бейтсона, Л. Уайта, Б. Уорфа, Д. Аберле, А. Мартине, Р. Нидхэма, Дж. Гринберга, раскрывающие ключевые проблемы культурологии: понятие культуры, концепцию науки о культуре, типологию и динамику культуры и методы ее интерпретации, символическое поле культуры, личность в пространстве культуры, язык и культурная реальность, исследование мифологии и фольклора, сакральное в культуре.Широкий круг освещаемых в данном издании проблем способен обеспечить более высокий уровень культурологических исследований.Издание адресовано преподавателям, аспирантам, студентам, всем, интересующимся проблемами культуры.
![Бесы. Приключения русской литературы и людей, которые ее читают](/storage/book-covers/3b/3b0cd9f9219015858cf4b5f205856127936b34ce.jpg)
«Лишний человек», «луч света в темном царстве», «среда заела», «декабристы разбудили Герцена»… Унылые литературные штампы. Многие из нас оставили знакомство с русской классикой в школьных годах – натянутое, неприятное и прохладное знакомство. Взрослые возвращаются к произведениям школьной программы лишь через много лет. И удивляются, и радуются, и влюбляются в то, что когда-то казалось невыносимой, неимоверной ерундой.Перед вами – история человека, который намного счастливее нас. Американка Элиф Батуман не ходила в русскую школу – она сама взялась за нашу классику и постепенно поняла, что обрела смысл жизни.
![Мир саги. Становление литературы](/storage/book-covers/6e/6efca439f87cb5e330a9a7155f9163a9d30a69f0.jpg)
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
![Очерки истории европейской культуры нового времени](/storage/book-covers/88/88cee239f9314001def62948b9548e08c9ce3522.jpg)
Книга известного политолога и публициста Владимира Малинковича посвящена сложным проблемам развития культуры в Европе Нового времени. Речь идет, в первую очередь, о тех противоречивых тенденциях в истории европейских народов, которые вызваны сложностью поисков необходимого равновесия между процессами духовной и материальной жизни человека и общества. Главы книги посвящены проблемам гуманизма Ренессанса, культурному хаосу эпохи барокко, противоречиям того пути, который был предложен просветителями, творчеству Гоголя, европейскому декадансу, пессиместическим настроениям Антона Чехова, наконец, майскому, 1968 года, бунту французской молодежи против общества потребления.
![Япония. Национальная идентичность и внешняя политика. Россия как Другое Японии](/storage/book-covers/dd/dd6e3db0876ebe0106774ee133369db1ef80e617.jpg)
Книга является первой попыткой исследовать отношения между Россией и Японией с точки зрения национальной идентичности, что позволяет дать новую интерпретацию внешней политики Японии и ее восприятия России. В первой части книги исследуется формирование нынешнего восприятия России и СССР в Японии со второй половины XIX века до конца «холодной войны». Во второй части рассматривается, каким образом самосознание Японии проявляется в ее экономической политике, а также в вопросах безопасности и территориальной целостности, затрагивающих постсоветскую Россию. Исследование не ограничивается частными вопросами русско-японских отношений, поскольку тематизация отношений между национальной идентичностью и внешней политикой требует критического анализа основ современной теории международных отношений.