Спой мне о любви - [2]

— Вы не возражаете, если мы сядем рядом?

— Совсем нет, — искренне ответила я.

Все, что угодно, только бы не думать о грустном и не предаваться жалости к себе. Да, в Хитроу я уже не увижу высокую фигуру отца на смотровом балконе, как два года назад, когда он наблюдал за моим отлетом в Найроби. Но думать об этом — значит потакать своим слабостям. Я с мукой пропустила через себя это горе в те недели, что последовали за телеграммой, сообщавшей о смерти папы от тромбоза, я успела все пережить и перетерпеть, даже в минуты самой острой тоски продолжая ловить себя на одной и той же молитве, которую выдумала в детстве: «Пожалуйста, Господи, сделай меня когда-нибудь такой же, как папа!» Я стойко выдержала это испытание с минимумом слез.

Главное мое горе было сейчас более эгоистичным и касалось моей любви к Найроби — к его скверам с разноцветными пышными клумбами, искрящимися в ярких солнечных лучах, к его кирпичной башне с часами, указывающей верхушкой-пальцем в небо с элегантного белого фасада ратуши, и к кафе «Колючее дерево», где я частенько пила чай… Нет, если я буду такой отвратительно сентиментальной, окажусь довольно неприятной спутницей. Я помахала в последний раз в сторону провожающих — в толпе едва виднелась огненно-рыжая головка Барбары на фоне бирюзовой рубашки Алана — и повернулась к девушке, сидевшей рядом со мной:

— Кстати, меня зовут Белл. Дебора Белл.

— Моя фамилия Мур, — мгновенно откликнулась та, — но зовите меня просто Элейн. Это даст мне возможность чувствовать себя лучше, что мне просто необходимо. Полет всегда приводит меня в состояние паники…

Девочку звали Трейси, ей было всего три года.

— Давайте молиться, — с энтузиазмом призвала Элейн, — чтобы ее не тошнило. О, как я теперь жалею, что не подождала Тони!

Тони, ее муж, должен был последовать за ними в Англию через месяц. Эти подробности, поведанные мне, пока мы медленно, но упорно продвигались по взлетной полосе аэропорта Найроби, не оставили никаких сомнений в той роли, которая предназначалась для меня, а именно — дублера Тони Мура. «Ну и ладно, — подумала я, — это поможет мне с пользой провести время» — и со смехом ответила на осторожный вопрос попутчицы:

— Нет, я не сиделка, я учительница. Два года в Хэртуордшире и два в Найроби давала уроки кулинарии и домоводства.

— Да, мне показалось, что в вас есть что-то такое, — закивала Элейн, и, вспомнив ремарку Алана, я грустно улыбнулась.

Когда мы были уже над Энгеди, начали разносить дневной чай с сандвичами и сладкими бисквитами, которые Трейси принялась с жадностью поглощать. Она была типичным английским ребенком, «розовым бутоном», с кудряшками и серьезным маленьким личиком. Я нашла ее чудесной девочкой. Элейн тоже оказалась очень приятной компаньонкой. Мы болтали, и я вдруг обнаружила, что становлюсь откровенной. Я рассказала о совете отца не оставаться в Англии на всю жизнь, о том, что по счастливой случайности заграничная вакансия оказалась как раз в Найроби, куда уехал Алан годом раньше, и о нашей с ним жизни в квартире с видом на Ботанический сад, о смерти отца, упорном желании мамы сохранить дом в Уимблдоне и первой неудачной попытке сдать в нем комнату этому «бедствию» — миссис Хадсон, а затем еще одной особе, Барбаре Лоулайт, девятнадцатилетней фотомодели, которая, напротив, оказалась настоящим подарком для нашей семьи. Элейн увлеченно слушала, а я, чтобы заставить ее забыть о страхе перед полетами, болтала без умолку. В прошлом году Алан ездил домой на Рождество один, потому что в школе мне отдали пристройку для уроков домоводства и я большую часть своего отпуска провела, делая там ремонт. В родном доме брат познакомился с Барбарой, и это была любовь с первого взгляда. Через неделю после своего возвращения в Найроби он внес задаток за особняк в Весенней долине, и в мае туда приехала Барбара. Венчание состоялось в Англиканском кафедральном соборе четыре недели спустя.

— Тебе она нравится? — поинтересовалась Элейн.

Обычно я не особенно разговорчива, когда дело касается моих родных и близких. К тому же я испытывала смущение, опасаясь, не слышит ли мою болтовню сосед справа, сидевший через проход, но он, казалось, совсем не обращал на нас внимания. Это был крупный мужчина в синем пиджаке, судя по всему полностью погрузившийся в чтение газеты. Темные очки усиливали впечатление, что он совершенно отрешился от внешнего мира.

— Ну, можно сказать так: она пришла, я увидела, она победила, — улыбнулась я.

Барбара выпорхнула тогда из лондонского самолета как раз после окончания сезона дождей, в искрящихся лучах полуденного солнца, и вся, от огненно-рыжей макушки до кончиков босоножек на тоненьких ремешках, она была похожа на Алоцветик из сказки братьев Гримм и казалась такой беспечной, что я в отчаянии подумала: Алану ни за что не довести ее до алтаря. Но ему это удалось, и в собор вошла настоящая невеста, скромная и прекрасная, в белом атласе и хрустящей фате на огненно-рыжих волосах, просвечивавших сквозь полупрозрачный шифон золотым нимбом.

Сама я походила скорее на Белоснежку из той же сказки. Платье подружки невесты, сшитое мной самой из индийского сари, было простым и классически бледно-голубым.