Киномелодрама. Фильм ужасов - [5]
Было бы неверным считать массовую культуру чем-то застывшим, раз и навсегда сложившимся. Наоборот, она удивительно гибка и изменчива, податлива на требования сегодняшнего дня. Она максимально использует элементы моды, сама диктует их, с необыкновенной оперативностью подхватывает все, «что носится в воздухе». Это касается не только одежды, причесок (которые рекламируются экраном), не только манер, стиля поведения, моделей героев дня (вроде знаменитой Твигги или битлов), но и ставших модными художественных открытий, приемов. Сначала осторожно, малыми дозами вводятся в старые схемы элементы, например, дедраматизации (под Антониони), свободного обращения со временем и пространством (как у Бергмана), интроспекции (под Феллини), потом, когда зритель усваивает этот урок, дозы немного увеличиваются. Этим достигаются, по крайней мере, две цели — масскульт льстит самому себе, выдавая себя за современное искусство, и льстит зрителю, приобщая его к элите. Со временем все эти нововведения также становятся стереотипами, их клишируют, превращают в схему.
Массовая культура пагубно влияет на вкусы. Но это еще полбеды. Она отучает критически мыслить, притупляет аналитические способности человека, усыпляет его духовную энергию, наносит непоправимый вред его интеллекту. Давая иллюзию участия в жизни, на самом деле она замыкает его в скорлупу личного. Все это приводит к общему падению культуры, нравственному и интеллектуальному обнищанию общества.
Для советского исследователя массовой культуры интересны не только ее конечная продукция, средства распространения, психология восприятия, но и наиболее репрезентативные теории ее, созданные буржуазной наукой. Остановимся подробнее на концепции канадского ученого, социолога, работающего в США, Маршалла Маклюэна. Страсть к парадоксам, сенсационность подачи исследуемого материала, фантастичность некоторых выводов, несистемность мышления позволяют рассматривать теории Маклюэна как типичное порождение той же массовой культуры, ее, так сказать, научное ответвление.
Наибольший интерес для данного исследования представляют, конечно же, его размышления о кинематографе. Достаточно красноречиво название главы «Фильм: мир, намотанный на катушку» в работе «Коммуникаторы, или Продление человека». Маклюэн пишет:
«Кино позволяет намотать на катушку действительную реальность, а потом развернуть ее как волшебный фантастический ковер». «Задача писателя или кинематографиста состоит в том, чтобы перенести человека из его собственного мира в мир, созданный литературой или кинематографом. Для потребителя переход этот, очевидный и полный, принимается подсознательно и некритично»[2].
Иллюзионность, антиреальность экрана — теория старая и весьма распространенная. Сравнение фильма со сном наяву, актом гипнотических мечтаний, грез позволяет легко перекинуть мостик от экрана к подсознанию, что и делает Маклюэн. Но при этой операции, механически исключающей участие воли, сознания человека при восприятии фильма, по сути, не остается места для произведения подлинного искусства и осознанной реакции на него. Некритичность — также явление, связанное с восприятием произведений массовой культуры, а не искусства.
Маклюэн вслед за теоретиками 20-х годов (Деллюк, Гармс, Балаш) рассматривает в основном эмоционально-физиологическое воздействие экрана на зрителя. «Фильм — это механический балет мигающих изображений, которые в результате создают туманный мир романтических иллюзий», фильм — это «сюрреалистический мир иллюзий, которые можно купить за деньги», «фильм не только наиболее совершенный продукт техники, но он также предлагает на продажу наиболее совершенный из магических товаров: мечты», «именно фильм дает наиболее полную возможность беднякам перевоплощаться в людей богатых и сильных»[3] и т. д.
Маклюэн не выходит за пределы начертанного им самим гипнотического круга, внутри которого он помещает кино — лавку с иллюзиями. Все связи потребителя с экраном ограничиваются контактами на уровне подсознания и физиологии. Даже фильмы Чаплина и Эйзенштейна, о которых речь идет в названной работе Маклюэна, рассматриваются им в одном ряду с живописью Сальвадора Дали как структурно родственные явления.
Маклюэн делит средства массовой коммуникации на «горячие» и «холодные», относя кино к «горячим». Здесь опять же доминантой выступают физиология, чувственная реакция. Можно было бы не останавливаться столь подробно на теориях канадско-американского социолога, если бы они не были столь распространены на Западе, если бы они не стали ведущим принципом в практике кинематографа массовой культуры.
У Маклюэна нет положительной программы. Он остроумно, хотя и не точно, группирует факты, связывая их в свою логическую цепь (смерть печатному слову, расцвет аудиовизуальной информации — кино, телевидения). У французского ученого, одного из столпов фильмологии, Жильбера Коан-Сеа такая программа есть. Он отрицательно относится к нынешнему состоянию средств массовой коммуникации («mass-media», по Коан-Сеа) и той роли, которую они выполняют, видит в них угрозу современной культуре. Спасительницей культуры может быть только элита, которая должна взять в свои руки «mass-media», облагородить ее, включить в поток подлинных духовных ценностей. Утопичность данной программы, пожалуй, не нуждается в доказательствах. Каким путем элита может отобрать у капиталистического бизнеса столь щедрые источники дохода? Какая власть откажется от столь эффективных средств идеологического воздействия на массы? И способна ли, наконец, элита к созданию настоящей культуры для масс? На эти и многие другие вопросы ответ сегодня может быть только отрицательным.
![Санкт-Петербург и русский двор, 1703–1761](/storage/book-covers/26/26d68dcf4e10022ec557fac1208d1adc3e7ccfe8.jpg)
Основание и социокультурное развитие Санкт-Петербурга отразило кардинальные черты истории России XVIII века. Петербург рассматривается автором как сознательная попытка создать полигон для социальных и культурных преобразований России. Новая резиденция двора функционировала как сцена, на которой нововведения опробовались на практике и демонстрировались. Книга представляет собой описание разных сторон имперской придворной культуры и ежедневной жизни в городе, который был призван стать не только столицей империи, но и «окном в Европу».
![Кумар долбящий и созависимость. Трезвение и литература](/storage/book-covers/91/91cbcee5f0be5e731a0c4c3a14b1eea8db62f063.jpg)
Литературу делят на хорошую и плохую, злободневную и нежизнеспособную. Марина Кудимова зашла с неожиданной, кому-то знакомой лишь по святоотеческим творениям стороны — опьянения и трезвения. Речь, разумеется, идет не об употреблении алкоголя, хотя и об этом тоже. Дионисийское начало как основу творчества с античных времен исследовали философы: Ф. Ницше, Вяч, Иванов, Н. Бердяев, Е. Трубецкой и др. О духовной трезвости написано гораздо меньше. Но, по слову преподобного Исихия Иерусалимского: «Трезвение есть твердое водружение помысла ума и стояние его у двери сердца».
![Судьба Нового человека.Репрезентация и реконструкция маскулинности в советской визуальной культуре, 1945–1965](/storage/book-covers/b1/b152e734ff996be5d7c727eccab419f6179f66d4.jpg)
В первые послевоенные годы на страницах многотиражных советскихизданий (от «Огонька» до альманахов изобразительного искусства)отчетливо проступил новый образ маскулинности, основанный наидеалах солдата и отца (фигуры, почти не встречавшейся в визуальнойкультуре СССР 1930‐х). Решающим фактором в формировании такогообраза стал катастрофический опыт Второй мировой войны. Гибель,физические и психологические травмы миллионов мужчин, их нехваткав послевоенное время хоть и затушевывались в соцреалистическойкультуре, были слишком велики и наглядны, чтобы их могла полностьюигнорировать официальная пропаганда.
![Музей. Архитектурная история](/storage/book-covers/4e/4e9d5d5127613494e0e0d6f805c3a7888f9e3192.jpg)
Культуролог и музеолог Ксения Сурикова исследует феномен музея сквозь призму архитектуры и предлагает рассмотреть его в широком контексте культурных трансформаций, влиявших на роли и функции музея в обществе. Последовательно рассматривая особенности бытования музея в различные исторические периоды, автор показывает, как в зависимости от стратегий отношения к прошлому менялось восприятие музейного предмета и музейной функции, а следовательно, и выстраивалась или разрушалась типология музейного здания. Книга адресована архитекторам, художникам, культурологам, музеологам, а также представителям городских администраций и различных гражданских сообществ. В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
![Феномен тахарруш как коллективное сексуальное насилие](/storage/book-covers/1a/1a5d6920f8dc66b1e51fa90cb13f54680ac72f29.jpg)
В статье анализируется феномен коллективного сексуального насилия, ярко проявившийся за последние несколько лет в Германии в связи наплывом беженцев и мигрантов. В поисках объяснения этого феномена как экспорта гендеризованных форм насилия автор исследует его истоки в форме вторичного анализа данных мониторинга, отслеживая эскалацию и разрывы в практике применения сексуализированного насилия, сопряженного с политической борьбой во время двух египетских революций. Интерсекциональность гендера, этничности, социальных проблем и кризиса власти, рассмотренные в ряде исследований в режиме мониторинга, свидетельствуют о привнесении политических значений в сексуализированное насилие или об инструментализации сексуального насилия политическими силами в борьбе за власть.
![Бесы. Приключения русской литературы и людей, которые ее читают](/storage/book-covers/3b/3b0cd9f9219015858cf4b5f205856127936b34ce.jpg)
«Лишний человек», «луч света в темном царстве», «среда заела», «декабристы разбудили Герцена»… Унылые литературные штампы. Многие из нас оставили знакомство с русской классикой в школьных годах – натянутое, неприятное и прохладное знакомство. Взрослые возвращаются к произведениям школьной программы лишь через много лет. И удивляются, и радуются, и влюбляются в то, что когда-то казалось невыносимой, неимоверной ерундой.Перед вами – история человека, который намного счастливее нас. Американка Элиф Батуман не ходила в русскую школу – она сама взялась за нашу классику и постепенно поняла, что обрела смысл жизни.