Беседы об искусстве - [75]
Там, где на стебле завязывается узелок, появляется похожий на перепончатую лапку лист; сначала обнимает стебель, потом, обзаведясь надежной точкой опоры, откидывается назад.
Щипец крыши по форме всегда напоминает верхушку растения.
Они тянутся, потягиваются, словно довольные куртизанки; они непринужденно выставляют напоказ свое сердечко; может, это движение и не слишком целомудренно, но зато наверняка прелестно.
Этот, опавший, с открытым «зевом» – в обмороке.
Тот, другой, висит, словно отвес. Его горестные содрогания, которые я вижу вопреки его неподвижности, – знак старческого безумия цветка.
Ни богатейший из трех царей-волхвов, ни царица Савская не были одеты роскошнее, чем этот тюльпан, облаченный в багрец и золото.
Этот тоже багряно-золотой, но в другом сочетании. Не птица ли это с далеких островов? Или это скорее крыло архангела Гавриила?
И почти у всех, как мне кажется, я вижу жест Сафо – бросающий вызов и дарующий. Он сохраняется даже у тех, что поникли, свесив голову. – Похоже также на разноцветные пузыри, застывшие в воздухе.
А вот эти тюльпаны пугают: кроваво-красные, изборожденные золотом, словно живая плоть с содранной кожей прямо на солнце; а те вызывают ощущение не слишком свежего мяса. Столь тонко иззубренные полоски, еще недавно выглядевшие такими красивыми, теперь как гнилой фибрин. Нет больше золотисто-желтого в сердцевине. Ужасная рана, свернувшаяся кровь, кусок падали; это краснота горячечной болезни, сочащаяся слизь… Жалкий цветок, внушающий страх! И однако, он не мертв, это всего лишь перемена, необходимая для оплодотворения. – Не образ ли это нашей собственной смерти?
В некоторых тюльпанах – целый закат, великолепие заходящего солнца.
Между их лепестками различим кровавый крест.
Что касается этого, то он потерял свою форму. Жизнь сохранилась лишь в стебле, на котором грустно повис цветок. Его пестики высовываются из-за лепестков, словно лапы какого-то ящера. Но он еще хранит свой алый блистающий евхаристический цвет, словно лепестки были тщательно начищены. В этом тюльпане – богатство шелков Востока, шелков Генуи.
Зубчатые тюльпаны. Их красно-желтые лепестки словно языки пожара; они вьются местами, производя впечатление пламени, раздуваемого ветром.
Ибо некоторые цветы обжигают. Вот эти – прямо раскаленные. Склонившись из вазы, тюльпаны полыхают в воздухе. Кажется, будто видишь языки пламени, которые вырываются со всех сторон под напором ветра.
А есть цветы, способные сглазить. Не источают ли они некие неуловимые флюиды?
Именно листьям белая ромашка доверила свою красоту. Покуда стебель тянется вверх, лист очерчивает зарубку, потом, выше, две другие, пошире, и каждая из этих зарубок в виде язычка.
Особым листьям выпало счастье окружать бутон, гордость всего растения, уже великолепный своими неровностями и который станет очень красивым в своей простоте цветком.
Похожая на солнце ромашка – это цветок детей и влюбленных. Влюбленная женщина дарит его поэтам, художникам.
В своих направленных вверх листьях она принимает форму ажурной вазы из кованого железа. Склоняясь и увядая, превращается в ветвящийся орнамент. Поникшая, уже готовая опасть, становится похожа на маленькую руку, маленькую лапку со слишком многочисленными, судорожно сжатыми пальчиками. Многие увядшие ромашки – это маленькие ламбрекены[154].
Молодой и свежий этот цветок – восхитительная основа для орнамента. Все декораторы прекрасных времен изучали его. Его лист – французский акант.
Ландыш луговой цветет в то же время, что и первоцвет, потому что красота этих двух цветов уготовила им симметричные места в букете весны.
И тот и другой очень женственны.
Один лесной цветок напоминает байдарку с ее гребцами. Он делает разворот, чтобы вернуться к самому себе.
У этого растения все листья в чернильных пятнах. Мне он не знаком. Может, это цветок школяров? Писарей?
Листочек фиалки в форме сердца.
У дрока крохотные зеленые листочки, похожие на чечевицу; стебель четырехугольный, как церковь Сент-Гюдюль.
Маленький трилистник клевера, только что разглаженный, все равно остается складчатым, как священные облачения.
Одуванчик, щавель: наконечник копья, алебарда.
Синие анютины глазки, их лепестки – риза синего бархата, кремового шелка.
Гроздья сирени так свежи! Они словно предвестье, словно сам образ прекрасной погоды.
Их листья, чуть волнистые из-за рыхлой тени, исполнены мощи.
Гвоздика – цветок Людовика XV. Ее носили в банте домашних туфель. Но уже готические мастера высекали ее там, где арка спускается с небес свода.
Этот одуванчик выставляет напоказ все содержимое своего чрева! Он думает только о продолжении рода.
У незабудки чуть легкомысленный вид; у нее недолгая память, она слишком мала.
Трава: орифламма[155].
На лицевой стороне тутового листа резкие штрихи. Это по преимуществу готический лист; его нередко можно встретить в музее Трокадеро.
Подорожник, «резаная» трава, которую прикладывают к порезам, – копье, подпертое с боков. Его лист похож на пламя.
Раздраженный, налитый кровью глазок анемоны. Я не знаю ничего столь же хватающего за душу, как этот цветок. Тот, что у меня перед глазами, – на пороге старости: весь в мелких морщинках, лепестки растопырены; он вот-вот опадет. Персидская ваза, куда я его поставил, бело-кремово-голубая, послужит ему достойной гробницей. – Его распустившиеся сестры – словно прекрасные круглые витражи.
![Санкт-Петербург и русский двор, 1703–1761](/storage/book-covers/26/26d68dcf4e10022ec557fac1208d1adc3e7ccfe8.jpg)
Основание и социокультурное развитие Санкт-Петербурга отразило кардинальные черты истории России XVIII века. Петербург рассматривается автором как сознательная попытка создать полигон для социальных и культурных преобразований России. Новая резиденция двора функционировала как сцена, на которой нововведения опробовались на практике и демонстрировались. Книга представляет собой описание разных сторон имперской придворной культуры и ежедневной жизни в городе, который был призван стать не только столицей империи, но и «окном в Европу».
![Кумар долбящий и созависимость. Трезвение и литература](/storage/book-covers/91/91cbcee5f0be5e731a0c4c3a14b1eea8db62f063.jpg)
Литературу делят на хорошую и плохую, злободневную и нежизнеспособную. Марина Кудимова зашла с неожиданной, кому-то знакомой лишь по святоотеческим творениям стороны — опьянения и трезвения. Речь, разумеется, идет не об употреблении алкоголя, хотя и об этом тоже. Дионисийское начало как основу творчества с античных времен исследовали философы: Ф. Ницше, Вяч, Иванов, Н. Бердяев, Е. Трубецкой и др. О духовной трезвости написано гораздо меньше. Но, по слову преподобного Исихия Иерусалимского: «Трезвение есть твердое водружение помысла ума и стояние его у двери сердца».
![Судьба Нового человека.Репрезентация и реконструкция маскулинности в советской визуальной культуре, 1945–1965](/storage/book-covers/b1/b152e734ff996be5d7c727eccab419f6179f66d4.jpg)
В первые послевоенные годы на страницах многотиражных советскихизданий (от «Огонька» до альманахов изобразительного искусства)отчетливо проступил новый образ маскулинности, основанный наидеалах солдата и отца (фигуры, почти не встречавшейся в визуальнойкультуре СССР 1930‐х). Решающим фактором в формировании такогообраза стал катастрофический опыт Второй мировой войны. Гибель,физические и психологические травмы миллионов мужчин, их нехваткав послевоенное время хоть и затушевывались в соцреалистическойкультуре, были слишком велики и наглядны, чтобы их могла полностьюигнорировать официальная пропаганда.
![Музей. Архитектурная история](/storage/book-covers/4e/4e9d5d5127613494e0e0d6f805c3a7888f9e3192.jpg)
Культуролог и музеолог Ксения Сурикова исследует феномен музея сквозь призму архитектуры и предлагает рассмотреть его в широком контексте культурных трансформаций, влиявших на роли и функции музея в обществе. Последовательно рассматривая особенности бытования музея в различные исторические периоды, автор показывает, как в зависимости от стратегий отношения к прошлому менялось восприятие музейного предмета и музейной функции, а следовательно, и выстраивалась или разрушалась типология музейного здания. Книга адресована архитекторам, художникам, культурологам, музеологам, а также представителям городских администраций и различных гражданских сообществ. В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
![Феномен тахарруш как коллективное сексуальное насилие](/storage/book-covers/1a/1a5d6920f8dc66b1e51fa90cb13f54680ac72f29.jpg)
В статье анализируется феномен коллективного сексуального насилия, ярко проявившийся за последние несколько лет в Германии в связи наплывом беженцев и мигрантов. В поисках объяснения этого феномена как экспорта гендеризованных форм насилия автор исследует его истоки в форме вторичного анализа данных мониторинга, отслеживая эскалацию и разрывы в практике применения сексуализированного насилия, сопряженного с политической борьбой во время двух египетских революций. Интерсекциональность гендера, этничности, социальных проблем и кризиса власти, рассмотренные в ряде исследований в режиме мониторинга, свидетельствуют о привнесении политических значений в сексуализированное насилие или об инструментализации сексуального насилия политическими силами в борьбе за власть.
![Бесы. Приключения русской литературы и людей, которые ее читают](/storage/book-covers/3b/3b0cd9f9219015858cf4b5f205856127936b34ce.jpg)
«Лишний человек», «луч света в темном царстве», «среда заела», «декабристы разбудили Герцена»… Унылые литературные штампы. Многие из нас оставили знакомство с русской классикой в школьных годах – натянутое, неприятное и прохладное знакомство. Взрослые возвращаются к произведениям школьной программы лишь через много лет. И удивляются, и радуются, и влюбляются в то, что когда-то казалось невыносимой, неимоверной ерундой.Перед вами – история человека, который намного счастливее нас. Американка Элиф Батуман не ходила в русскую школу – она сама взялась за нашу классику и постепенно поняла, что обрела смысл жизни.
![В дороге](/storage/book-covers/26/26a1df64d4313bc5f37a520082bd1e1b228bd4ac.jpg)
Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. Одни клеймили его как ниспровергателя устоев, другие считали классиком современной культуры, но по его книгам учились писать все битники и хипстеры – писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Именно роман «В дороге» принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы.
![Немного солнца в холодной воде](/storage/book-covers/ec/eca0672d25e7f4467d6069e2ae5f9de02e2f0a7f.jpg)
Один из лучших психологических романов Франсуазы Саган. Его основные темы – любовь, самопожертвование, эгоизм – характерны для творчества писательницы в целом.Героиня романа Натали жертвует всем ради любви, но способен ли ее избранник оценить этот порыв?.. Ведь влюбленные живут по своим законам. И подчас совершают ошибки, зная, что за них придется платить. Противостоять любви никто не может, а если и пытается, то обрекает себя на тяжкие муки.
![Ищу человека](/storage/book-covers/f4/f48fe979c0e3512f0f18c666aff9e71f70a7d4c9.jpg)
Сергей Довлатов — один из самых популярных и читаемых русских писателей конца XX — начала XXI века. Его повести, рассказы, записные книжки переведены на множество языков, экранизированы, изучаются в школе и вузах. Удивительно смешная и одновременно пронзительно-печальная проза Довлатова давно стала классикой и роднит писателя с такими мастерами трагикомической прозы, как А. Чехов, Тэффи, А. Аверченко, М. Зощенко. Настоящее издание включает в себя ранние и поздние произведения, рассказы разных лет, сентиментальный детектив и тексты из задуманных, но так и не осуществленных книг.
![Исповедь маски](/storage/book-covers/55/55dcc2c7f0d9bd073aa88bc630ea791aaee4271e.jpg)
Роман знаменитого японского писателя Юкио Мисимы (1925–1970) «Исповедь маски», прославивший двадцатичетырехлетнего автора и принесший ему мировую известность, во многом автобиографичен. Ключевая тема этого знаменитого произведения – тема смерти, в которой герой повествования видит «подлинную цель жизни». Мисима скрупулезно исследует собственное душевное устройство, добираясь до самой сути своего «я»… Перевод с японского Г. Чхартишвили (Б. Акунина).