Всяко третье размышленье - [47]
Кто-нибудь, помогите ему выбраться отсюда!
Да ты не волнуйся: доживешь до восьмидесяти и выберешься, долго ждать не придется. А между тем с постоянно меняющей пропорции смесью презрительного раздражения, любопытства, озлобления, зачарованности и разочарования, он — в утренние часы, официально зарезервированные для работы с музой и выполнения иных кабинетных дел, — ковыряется в этих замысловатых новых игрушках. И как раз в ходе возни/исследования/апробации/неудач с их кровосмесительными взаимосочетаниями — выясняя, к примеру, с помощью «Гугла» разницу во времени между Мэрилендом и Марокко[97] и оставаясь при этом подключенным к сотовому телефону через некое беспроводное средство связи, о котором он ничего пока в руководствах не прочитал, — Дж. и слышит впервые ее голос:
Алло.
Голос женщины, судя по звучанию, не молодой и не старой: серьезный, но приятный голос зрелой женщины, доносящийся откуда-то из пространства между компьютером (который стоит на столе у стены кабинета, в той его части, каковую Дж. именует «Производственной зоной») и сотовым телефоном (в настоящее время лежащим на «Рабочем» столе у противоположной стены, рядом с беспроводным стационарным, рядом с настольным календарем, картотечным ящичком, пробковой доской и тому подобным: то есть в «Творческой зоне», где Дж. пишет от руки первые черновые наброски своих СП-Произведений и где вновь раздается, — но из чего он исходит: из цифрового оповещающего о погоде радио? из электрической точилки для карандашей? — тот же голос, на этот раз вопрошающий:
Есть кто-нибудь?
— Временами я и сам об этом гадаю? — признается он себе или кому угодно.
Может быть, это Манди звонит на его новый сотовый со своего — или с трубки стационарного телефона, стоящего на ее письменном столе? Вряд ли она стала бы делать это до того, как он покончит с настройкой новой игрушки и окажется готовым к пробному звонку. Да к тому же Манди, как он полагает, общается сейчас со своей музой, чем и мужу ее следовало бы заняться вместо того, чтобы вот так вот валять дурака. Но, уже ввязавшись в это дело, он оказался более или менее на крючке.
Ты меня слышишь?
Классический при звонке по сотовому вопрос — и это действительно смахивает на голос Аманды, изображающей какую-нибудь внештатную сотрудницу службы технической поддержки или просто произносящей слова с аффектацией, словно бы курсивом.
— Ну, — произносит он, на сей раз вслух — и чувствует себя престранно, точно сам с собой разговаривает, — кого-то я слышу. Вопрос только в том, кто — вернее, кого — и откуда? Вы-то меня слышите?
Ответа нет, — надо думать, не слышит, и… да и пошло оно все: Ему необходимо пописать, налить себе еще кофе и рассказать Манди о фиаско, которое он потерпел с новыми игрушками. Однако, опорожнив пузырь, спустив воду, застегнув молнию на ширинке и помыв руки во второй или третий с рассвета раз (повторяющийся каждые два часа ритуал восьмидесятилетних без малого обладателей разросшейся простаты, последняя стадия коего есть дань особого внимания к свирепствующему ныне свиному гриппу), он со средней силы удивлением обнаруживает, что кабинет жены пуст: дверь не прикрыта, но распахнута, настольная лампа и компьютер выключены, а если бы жена находилась где-то неподалеку — ушла, к примеру, во вторую их уборную, — они остались бы включенными. Не находит он ее и на кухне, где пополняет кофе свою термосную кружку и отключает до конца дня автоматическую кофеварку.
— Манди?
Скорее всего, вышла, чтобы отправить по почте какой-то оплаченный счет. Или же — утро нынче яркое, солнечное, безветренное, теплое для середины марта — сидит с записной книжкой в руке, размышляя, на речной пристани их кооперативного поселка, есть у нее такое не частое, но обыкновение. И если вспомнить (с запозданием), разве не помахала она ему некое время назад пальчиком — скоро, мол, вернусь? Возвращаясь с кухни, он сворачивает в гостиную, окна которой выходят на реку: внизу ее не видно. Ну ладно, она где-то рядом — разговаривает, быть может, с соседкой, также спустившейся к почтовому ящику их дома, или изучает висящую рядом с ним доску объявлений. Господи, да ничего же страшного не произошло, и к тому же он знает: ей хочется, чтобы он не дергался всякий раз, как ненадолго теряет ее из виду (не то чтобы он так уж сильно дергался, но все же…), ведь и ему хочется, чтобы она, отлучаясь на краткий срок или как-то иначе становясь временно недостижимой, осведомляла его об этом — вот как сам он рутинно сообщает ей, даже с риском прервать ее размышления, о своих перемещениях. Ладно, на сей раз она, если ему не изменяет память, проделала это, — но как часто, когда они приходят вместе за покупками в супермаркет или в универмаг, он, завершив осмотр какого-нибудь товара, оборачивается к ней и обнаруживает, что она, стоявшая, как он полагал, рядом, куда-то исчезла! И начинает методично обходить магазин, заглядывая во все проходы, от продуктового до молочного, от мужской одежды до детской, пока не находит ее, — но иногда ведь и не находит вплоть до второй попытки: либо она покидает проход с одного конца, когда он заходит туда с другого, либо он не замечает ее, заслоненную прочими покупателями. «Почему это тебя так волнует? — спрашивает она. — Если мы потеряемся, ты просто подожди меня у касс». Он сознает — это обратилось у него в навязчивую идею, ему даже снятся плохие сны: как он теряет ее не в стратфордском «Сейфуэе» или «Уолгрине», но, скажем, на танжерском базаре, где приятный во всех иных отношениях маленький нищий бродяжка, чьи услуги (он набивался нам в гиды) мы вежливо отклонили, потащился за нами, выкрикивая: «Грязные жиды! Грязные жиды!» — как будто каждый не имеющий гида турист-немусульманин есть
