Волшебная сказка - [20]

Сережа удит с плота рыбу. Ему жарко, он распоясался. Темные волосы прилипли ко лбу. Глаза жадно устремлены на гладкую поверхность воды; загорелая до черноты рука держит удочку.

Надя присаживается подле него и начинает мямлить о том, что через четыре дня рождение ее подруги, барышни из очень большого общества (эти слова Надя произносит с плохо замаскированной гордостью, не замечая широко раскрытого от удивления взгляда Сережи), и ей необходимо иметь нарядное платье к этому дню. А денег у нее нет. Так вот, она пришла просить его, Сережу, не может ли он дать ей хоть сколько-нибудь, чтобы купить необходимую материю с прикладом.

При последних словах Нади Сергей хмурится, сдвигая темные энергичные брови.

— Откуда же мне взять деньги, сама знаешь? — глядя в самые зрачки Нади своими открытыми правдивыми глазами, говорит он, ни на минуту не переставая удить.

— Ах, Боже мой! Да ведь у тебя урок есть, ты заработал же немного, уже не прежним — просительным, а требовательным тоном отвечает брату Надя.

— Нет, у тебя положительно здесь не все слава Богу, — в свою очередь раздражается всегда спокойный и уравновешенный Сергей и легонько стучит пальцем по Надиному лбу. — Ну, да, заработал восемь рублей уроком в этом месяце, и от него всего сорок копеек осталось. Папашина микстура, считай, три шестьдесят за четыре склянки, да козье молоко ему: доктор велел пить, два рубля, потом подметки новые на сапоги мне…

— Довольно, довольно, — не слушая брата и зажимая пальцами уши, сердито кричит Надя. — Избавьте меня от этой прозы, прошу вас.

— Да какая же это проза? Самая насущная потребность… Вот чудачка… И чего ты злишься, я не понимаю, — совсем уже добродушно смеется Сережа. Эх, Надюха, Надюха, и фантазерка же ты, как я на тебя погляжу! Небось поэзией одной сыта не будешь, а тоже туда же, проза да проза… Эх, ты!

Но Надя уже не слышит слов Сергея. С видом развенчанной королевы, оскорбленной в своих лучших чувствах, отходит она от него. Едкая обида жжет ей сердце, обида на бедность, на свою злосчастную судьбу. Она так и повторила про себя мысленно несколько раз.

«Злосчастная моя судьба… злосчастная!»

Все счастливы, довольны в мои годы, а я, такая молодая, такая интересная (Наде хотелось сказать иначе: «красивая», но она почему-то постеснялась), и вот должна так страдать…

Надутая, недовольная, озлобленная на весь мир, она возвратилась домой.

— Не уходи далеко, Наденька, сейчас обедать будем, — предупредила свою любимицу тетя Таша. — Да что это с тобою, деточка? На тебе лица нет…

И в следующую же минуту тетя Таша искренно раскаивается в вырвавшихся у нее словах. Надя порывисто закидывает на шею руки и, уткнувшись лицом в домашнюю ситцевую блузу тети Таши, рыдает навзрыд.

Тетя Таша совсем растерялась.

— Деточка моя! Крошка моя, ненаглядная, о чем? Кто обидел мою ласточку, мою голубку беленькую, любимую мою? Скажи, детка, скажи… лепечет она, сама готовая разрыдаться.

Но «ласточка» и «крошка» только что-то мычит в ответ на все встревоженные речи тетки. Проходит немало времени, пока «ласточка» и «крошка» может оправиться и пробормотать между всхлипываниями, едва владея собою:

— Меня никто… не… не… обидел… А только… только… мне в чет-верг на-до к Рти-ще-вым идти… К Наточке… на ро-жде-ние… А… а… у ме-ня надеть нечего… платья нету-у ни-как-ко-го… — выводит она с трудом.

— Как нет платья? А коричневое? Коричневое же, детка, совсем хорошее у тебя… свежее… — напоминает тетя Таша.

— Свежее?

Слезы Нади высыхают сразу. О, как она сейчас зла! Что за бестолковая, право, эта тетя Таша! Как может она говорить о коричневом платье, которое разве годно только для генеральской горничной, что служит в доме Ртищевых вместе с двумя лакеями у стола. Явиться на семейный праздник в коричневом платье — значит насмешить всех. Нет, необходимо сделать новое нарядное платье или вовсе не идти, лучше изнывать в тоске дома, лучше забыть про Наталкино рождение.

И при одной мысли об этом Надя снова изливает фонтан слез.

Тетя Таша не может видеть плачущей свою любимицу. Минуту она думает молча, прижимая к груди белокурую головку; потом лицо ее проясняется сразу; улыбка играет на губах.

— Перестань, Наденька, перестань, утри свои глазки… Может быть, твоему несчастью можно еще помочь, дай срок только… К Клавденьке я пойду, поклонюсь ей, челом ударю. Она заказ здесь недавно получила дачный: целую дюжину рубашек да две дюжины платков наметить. Почти готова у нее работа сейчас, сегодня к вечеру отнести сдавать хотела, значит, и деньги получит сразу. Вот и одолжит нам с тобой на время. А как пенсию получу, так и рассчитаюсь с нею. Ну, улыбнись же, прояснись, моя зоренька ясная, поцелуй меня, душка… — ласкала тетка свою любимицу.

Надя сияла и улыбалась, забыв недавние слезы, и целовала тетку, которая казалась ей теперь верхом доброты и совершенства.

* * *

До знаменательного четверга оставалось только три дня времени. Но и в эти три дня тетя Таша при помощи Клавденьки, а отчасти и Шурки сделала чудо или не чудо, вернее, а нарядное розовое платье с таким же поясом из легкой вуали, отделанное кружевами и лентами. Платье вышло, действительно, прелестным при самой микроскопической затрате денег, вверенных в долг Клавденькой. Тетя Таша сама придумала фасон, цвет, отделку. Сама съездила в Петроград в Мариинский рынок и там на распродаже купила, за грош сравнительно, все необходимое. От Ивана Яковлевича скрыли покупку материи и самую поездку тети Таши в город. Раздражать больного было крайне рискованно, да и к тому же Надя так трогательно молила тетю Ташу ни слова не говорить до поры до времени отцу про новое платье, что слабая бесхарактерная Татьяна Петровна позволила себе сделать эту оплошность, сдавшись на просьбы своей любимицы.