Калиф-аист. Розовый сад. Рассказы - [112]
— Бедное семейство Александра Македонского, вечно мы их недобрым словом поминаем!
— Есть им дело до этого! — говорю я, вызывая протесты Жюльетт, которая верит, что мертвые продолжают жить, пока о них помнят.
— Для них оставить по себе дурную память — все равно что для нас жить с нечистой совестью.
И все-таки мы ни о чем не подозревали; и Гастон учил: «O fortunatum juvenem…»[45] «О счастливый Ахилл, чьи деянья посмертно нашли песнопевца!»
— Это тоже изречение Александра Македонского, — говорит Жюльетт. — До чего же он был честолюбив! А кто сейчас думает о нем? Скучающие школьники — по обязанности да заплесневелые ученые… (и тут невольно заходит речь о безотрадной, скудной загробной жизни царя Александра; только представьте себе: будто для кого-то другого зажигают спичку, и при свете ее он видит только тьму). Разве это жизнь для честолюбивейшего из царей?
— Чего же ты хочешь? Для того, кто так давно умер… — говорю я, но она возражает:
— А как же до сих пор существуют троянский конь, циклопы и другие выдумки Гомера, фантазии поэтов? Даже самый младший гимназист знает о них — и они живы, пока продолжает жить чья-то фантазия, мысль. А что осталось от Александра Македонского? Имя и даты… от души же — ничего… так только, приподнимаем крышку его гроба… Ведь мертвые тоже старятся и слабеют, как и живые: раньше или позже, у кого сколько жизненных сил. И как же это трагично для того, кто жаждал вечной славы, рассеяться, подобно грозовому облаку после бури, видеть, как предаются забвению в человеческой памяти его деяния! И все-таки, — вы только подумайте, как она сказала! — это не всегда было так. Поначалу его царская жизнь продолжалась и после смерти. Сколько портретов, памятников, какая богатая память!.. Он же завоевал весь мир! Однако и загробная жизнь так же тленна, как и земная — на эту тему целую проповедь можно сочинить.
Но я хочу поговорить о Гастоне — как он провалился по истории и не смог ответить именно битвы Александра Македонского. Ну-с, так как же это случилось? Конечно, учитель уже давно искал случая подловить его, а он именно эти бесконечные даты учил не очень-то охотно, но все же… если бы вы знали, что было дальше… Во-первых, это не пустяк, это оказалось для него ужасной катастрофой, унижением — представляете себе торжество учителя! От какого-нибудь другого преподавателя ему было бы не так обидно получить подобный удар. И к тому же сейчас он не мог сказать, что с ним поступили несправедливо. Снова началась черная меланхолия, потом грезы о том, что уж на экзамене-то он ему покажет, уничтожит, ошеломит своими знаниями; потом снова меланхолия: вдруг и ему достанется вопрос, на который невозможно ответить? Если учитель не захочет, чтобы он знал предмет, тут уж нечего и пытаться отвечать. «Слепой произвол власти», понимаете? То, что для нас — пустяк, для него было крахом всей жизни. Тирания, позор, фатум, трагедия — и все из-за Александра Македонского. Предположим, этот Александр, этот ослабевший старый призрак, не поленился… Думаете, жизнь мертвых — жизнь абсолютно пассивная? Я имею в виду, что они как должное принимают от нас ту жизнь, которую мы соизволяем дать им из милости. Разве такой, как Александр Македонский, смирился бы с наплевательским отношением к своей персоне? Если ничто не хочет исчезнуть, даже бездушная материя, так нет ли и у мертвых воли? Не замечали ли вы, например, как они вдруг проникают сами собой в наши мысли? Помню слова Жюльетт:
— Я много раз чувствовала, как мертвый вынуждал меня додумывать его мысль. Подавлял мою волю, делал рабой… Они хотят жить и требуют наших жизней.
А я еще пошутил:
— Ну, я-то не стану удобной почвой для твоих мертвецов… За меня им не ухватиться…
— Нет, конечно, — улыбнулась Жюльетт. — Но в ком они однажды возродились…
И как раз тогда, в тот вечер, Гастону приснился сон. Жюльетт была тому свидетельницей: она читала в соседней комнате, ждала меня с какого-то собрания. Вдруг Гастон начал стонать и метаться во сне. Она на цыпочках вошла к нему, разбудила.
— Какой ужасный сон мне приснился, — прошептал мальчик, садясь в кровати, с оцепеневшим взглядом, в беспамятстве, словно еще не пришедши в себя от своих страхов…
Когда я пришел, Жюльетт как раз вышла из комнаты, приложив палец к губам.
— Бедный ребенок, — сказала она, — весь в холодном поту проснулся!
Оказывается, мальчик увидел во сне Александра Македонского и что-то необъяснимо ужасное. Мы с Жюльетт переглянулись — у меня возникла та же мысль, что и у нее:
— Он уже и в его сны вторгается… Жить хочет призрак… ему надо больше жизни…
Конечно, я тогда не очень-то в это верил. И все же послушали бы вы, как Жюльетт рассуждала о характере Александра Македонского — о том, как может измениться характер человека после смерти…
— Он был жизнелюбив и честолюбив, — говорила она, — завоеватель, тиран… и не насытился жизнью… рано умер… не удовлетворяет его и Память… Бедный мой братик!
И вот тогда, хорошо помню, я все-таки почувствовал какое-то смятение — там, на террасе, где большие серые ночные жуки бились о стены, о наши лица… и призраки разгуливали во тьме… окружали, набрасывались, опутывали, напористые, ревнивые, жаждущие жизни и мести…
Собрание сочинений австрийского писателя Стефана Цвейга (1881–1942) — самое полное из изданных на русском языке. Оно вместило в себя все, что было опубликовано в Собрании сочинений 30-х гг., и дополнено новыми переводами послевоенных немецких публикаций. В второй том вошли новеллы под названием «Незримая коллекция», легенды, исторические миниатюры «Роковые мгновения» и «Звездные часы человечества».
Перед вами юмористические рассказы знаменитого чешского писателя Карела Чапека. С чешского языка их перевел коллектив советских переводчиков-богемистов. Содержит иллюстрации Адольфа Борна.
Перед вами юмористические рассказы знаменитого чешского писателя Карела Чапека. С чешского языка их перевел коллектив советских переводчиков-богемистов. Содержит иллюстрации Адольфа Борна.
Перед вами юмористические рассказы знаменитого чешского писателя Карела Чапека. С чешского языка их перевел коллектив советских переводчиков-богемистов. Содержит иллюстрации Адольфа Борна.
„А. В. Амфитеатров ярко талантлив, много на своем веку видел и между прочими достоинствами обладает одним превосходным и редким, как белый ворон среди черных, достоинством— великолепным русским языком, богатым, сочным, своеобычным, но в то же время без выверток и щегольства… Это настоящий писатель, отмеченный при рождении поцелуем Аполлона в уста". „Русское Слово" 20. XI. 1910. А. А. ИЗМАЙЛОВ. «Он и романист, и публицист, и историк, и драматург, и лингвист, и этнограф, и историк искусства и литературы, нашей и мировой, — он энциклопедист-писатель, он русский писатель широкого размаха, большой писатель, неуёмный русский талант — характер, тратящийся порой без меры». И.С.ШМЕЛЁВ От составителя Произведения "Виктория Павловна" и "Дочь Виктории Павловны" упоминаются во всех библиографиях и биографиях А.В.Амфитеатрова, но после 1917 г.