Чудовища…
— Какова была на вкус его кровь? — вдруг спросила она.
Пусть они забыли о чем-то, даже столь важном, как чистая любовь, кровь они помнят всегда.
— Сама знаешь. — Александер опустился в кожаное кресло и отвел взгляд.
Она знает то, что знает. Вкус как у воздуха, когда погас фейерверк. Как у бензина, только что тронутого огнем.
Айна проводит кончиком языка по клыкам и медленно кивает.
— В этот раз нам будет некому помочь, — бормочет она и лишь потом сознает, что сказала.
Прикусив язык, она бросает взгляд на Александера, но тот смотрит на нее по-новому.
— У нас есть целый год, чтобы найти другого, — говорит он, глядя, как проколы у нее на языке и губах закрываются и она слизывает кровь. У Айны кружится голова. Она уже заметила, что Александер — он успел сказать ей, что не терпит имя Алекс, — говорит на старом языке. Она смотрит на него как на оживший портрет. Она приняла для себя все новое — язык, стиль, нравы и одежду — и гадает, по нраву ли ему это.
«На фиг», — думает она и открывает рот, чтобы спросить, но тут молодую ночь разрывают детские голоса, пронзительно врывающиеся в открытое окно, хотя и раздаются самое малое в двух кварталах от них. Слишком поздно они гуляют, их матерям следовало быть умнее. Никогда не знаешь, что таится в ночи.
— Проголодалась? — спрашивает ее Александер.
Просто вопрос или это забота и беспокойство за нее?
— Нет, просто они меня раздражают. — Айна смотрит на него, гадая, только ли голод заставляет его облизывать клыки, или грязная кровь все же повлияла на него, оставив во рту вкус сгоревшего пороха.
— Побудь здесь, — говорит Александер, вставая, как поднимается парус. — Скажу им, чтобы замолчали.
— Нет. Я с тобой! — Что-то подсказывает ей не терять ни секунды рядом с ним. Год — это так мало. Она так же плавно перетекает к нему. — Кроме того, я люблю детей.
Айна ест при Александере, и он при ней, а потом они возвращаются в свою кухню, устраиваются среди подушек, крепко заперев дверь изнутри. Она думает, что, пожалуй, в жизни не видела более эротичного зрелища, чем Александер за трапезой. Она напилась до того, что еще одна капля — и лопнула бы. Она складывает руки на животе и обнаруживает, что рука Александера оказалась там раньше. Коснувшись его руки, она чувствует тепло. Обоих преследует голод, который они еще не решаются назвать по имени. Конечно, дело не в разделенной крови. Она приходит к выводу, что к завтрашнему закату они настолько овладеют собой, что расстанутся. Будут обживать собственную вселенную.
Но, свернувшись у слишком теплого бока Александера, Айна уже понимает, что это ложь. Так смертные обманывают добрых супругов, открывая себя желаниям, которые лучше подавлять, и плоти, которая им не принадлежит. Начинают, когда еще владеют собой, думая, что удовлетворятся одной улыбкой, одной лаской, одним поцелуем, одной ночью, пожалуй раз в год. А потом сменяют девиз с «всего один раз» на «живем только раз».
Но Айна, которая даже этого не вправе сказать о себе, знает, что они ошибаются. Пусть она не помнит, но знает, что, когда речь идет о страсти, одного раза всегда мало.
Этот голод неутолим.