Млечный Путь - [9]

— Человек без работы долго не может, разве что закоренелый лентяй или который сызмала не приучен.

А однажды он, разговорившись, признался хозяину, что немного жалеет о своем выборе: не надо было идти в армию.

— Не знал, что так долго будет тянуться служба. Черт знает чем занимайся тут! Разве ж это работа?!

Он теперь очень рвался домой.

II

На тихом небе стыли звезды. Влажностью исходил лес, и она туманом оседала на голую землю. Перед рассветом молчало поле; сползая в речку, белели на черной земле рукава последнего снега.

Над самой речкой, на холмистом ее берегу, возвышаясь над сумрачными заливными лугами, поднимался неровной стеной лес. Дорога к нему вела через речку, через мост, с поля и луговин. На дороге в лесу было черно и тихо. Поэтому под ногами у человека звонко и мокро трещала прошлогодняя листва. Человек шел неторопливо, нес за плечами узел. Иногда он останавливался там, где деревья отступали от дороги и над полянкой низко нависало звездное небо. Человек словно приглядывался или прислушивался к чему-то. Постояв минуты три, шел дальше. Ступал он твердо, но походка его была раскованная, хотя и усталая, — так ходят по родной земле. Дорога долго шла лесом, перебрасывалась через участки поля, через неглубокие овражки, поросшие ельником.

Уже рассвет занимался, когда человек остановился возле частого неровного забора. Взялся за калитку и пнул ее коленом. Залаял пес, яростно захрипел, бросился человеку под ноги, заскреб когтями по влажным полам солдатской шинели.

— Галас, Галас, — сказал человек.

Пес отпрянул и залаял в сторонке, уже виляя хвостом.

— Галас, не узнал? Ах ты дурень!..

Пес радостно завизжал, подбежал, подпрыгнул, обнял хозяина передними лапами, лизнул в лицо. Человек стоял, ожидая, пока уймется собачья радость. Затем взошел на крыльцо, опустил с плеч узел. В сенях уже стукнула дверь, внутренняя, из хаты, — пес кого-то разбудил своим лаем.

— Кто?

Голос из сеней послышался молодой, женский, приятный, хрипловатый от сна. Человек на крыльце, услышав этот голос, вскинул голову и подался немного назад.

— Кто? — снова спросила женщина.

— Хозяин.

— Какой хозяин?

И, догадавшись, запричитала:

— А боже ж мой, Лявон!

Она с грохотом отодвинула железный засов на двери, и Лявон Бушмар услышал знакомый запах сеней. В кухне женщина зажгла коптилку, и тут Бушмар оторопел, глянув на женщину. Она тоже не совсем, видно, свободно чувствовала себя: стояла возле печи, опустив руки, и молчала. Лицо ее покрылось густым румянцем.

— Ты… тут? — спросил Бушмар.

— Служу… Как ты тогда написал было, чтоб мать наняла кого… Вот я и нанялась…

— Нанялась?

Женщина молчала. Глубокое недоумение отразилось у Бушмара на лице.

— А мать где?

— Мать хворает… Не встает… Уже вторую неделю.

Бушмар отворил дверь в чистую половину хаты. Женщина зажгла лампу. Мать проснулась, заплакала от радости, заговорила и застонала.

Молодая женщина то и дело входила и выходила — начинались дневные хлопоты по хозяйству. Бушмар не стал отдыхать, посидел возле матери, переоделся в свою цивильную одежду и сразу пошел на подворье. Пес весело бегал за ним следом. Бушмар оглядел завалившийся забор, отметил, что во дворе давно не подгребали, что ворота гумна не заперты… Вытащил из колодца ведро воды, проверил, исправно ли ходит ворот.

Как и всегда, вид его был угрюм. Походив по двору, он вышел за гумно. Там пригорок, на котором стояла усадьба, сбегал глубоко вниз, к речке. Под столетними дубами прела прошлогодняя их листва. Молодой ельник зубчато вырисовывался за темной зеленью луговой излучины. С трех сторон был дубняк и ельник. С четвертой — горбатилось поле. Небо над миром было высокое, тихое, весеннее.

Бушмар провел рукою по лицу, словно снимая с него что-то чужое и неприятное. Глаза его превратились в огненные стрелки. Он снял шапку, расстегнул пиджак. Казалось, что это он хочет избавиться от всего лишнего, чтобы как можно глубже слышать великую музыку лесного одиночества.

Бушмар не двигался. И вот лицо его вытянулось, губы сжались. Ноздри раздулись и зашевелились. Так зверь чует могучий запах леса, земли, воды, весны, одиночества. Точно так же зверь чует и запах теплой крови. Глаза прижмурились, брови повлекли за собою вниз весь лоб.

Бушмар шел обратно по прелой листве. Молодая женщина, нанятая в хозяйство, перед Лявоном пересекла двор. Бушмар опустил в землю глаза свои и сурово спросил:

— Как же ты нанялась из своей хаты?

Женщина ответила не сразу. И то как бы нехотя:

— Так вышло.

— Как?

— Помер мой…

Бушмар аж вздрогнул. Глаза его вскинулись на женщину. Она почему-то от этого взгляда покраснела, опустила голову, вздохнула. Заторопилась в сени. Бушмар стоял все и не сводил глаз с женщины, пока она шла через весь двор.

В тот день Бушмар работал без устали. Заходя в хату, он несколько раз подходил к постели матери, молча стоял рядом несколько минут. Старая женщина совсем была слаба.

Бушмар старался не оставаться подолгу в хате. Дорвавшись до работы, он в тот день успел сделать многое и к вечеру, уставший, принялся хлопотать уже возле забора. Женщина снова попалась ему на глаза. Теперь и она обратила на него взгляд свой, но в голосе ее трудно было услышать нечто большее, чем обычная озабоченность хозяйственными делами, чем равнодушное отношение к нему и чужой работе. Проскальзывало даже недоверие и враждебность к чужому человеку. Она совсем не так, нежели утром, заговорила с ним: