Кровавые следы - [114]

Шрифт
Интервал

— Что это за мир, где мы живём? — кричал он, — Где люди заняты тем, что простреливают друг в друге дырочки?

Через самое короткое время двое санитаров в форме двинулись в его сторону, грозя ему пальцами и перекрикивая его со своей точки зрения, чтобы он успокоился и заткнулся. У нас и так хватало проблем в нашей комнате, чтобы он стал ещё одной. Они действовали так быстро и напористо, что можно было подумать, что они имели дело с подобными выступлениями каждый день.

Рентгенолог помахал мне, чтобы я следовал за ним. Когда я встал, что-то в правом набедренном кармане ударило меня по ноге. Когда я вытащил ручную гранату, двое санитаров кинулись ко мне, схватили меня с обеих сторон и отобрали её. Я думаю, они посчитали, что я ещё более ненормальный, чем Мак-Клоски и собирался разыграть им настоящую сцену.

Мне сделали рентген челюсти и лица. На передней стороне левого плеча оказалось осколочное ранение, по-видимому, от разлетевшихся кусочков челюсти и зубов, но, возможно, и от фрагментов пули. Когда они уложили меня на спину, чтобы сделать рентген, я начал задыхаться, потому что моя опухшая и сломанная челюсть отвисла и завалилась на дыхательные пути. Рентген плеча отменили. Никто не заметил моего ранения в левую ногу, потому что я по-прежнему был в ботинках, покрытых засохшим слоем грязи и крови. Я сам про него забыл.

Затем последовала капельница и какой-то седативный препарат или анальгетик. Я от них тут же поплыл. Я уже почти уснул, когда почувствовал, что кто-то пропихивает пластиковую трубку через нос прямо мне в желудок. Вот ещё не хватало! Она, похоже, была толщиной с садовый шланг и на ощупь как пожарный рукав. Я начал истерически биться с этим парнем и ухитрился треснуть ему в рожу, прежде, чем отъехал от медикаментов.

Утром обнаружилось, что я лежу в ангаре с расставленными перпендикулярно стенам кроватями по обеим сторонам. Это место было морем несчастий. Четыре кровати напротив меня занимали вьетнамские дети. Их школьный автобус наехал на мину. Среди видимых ранений приходилось как минимум по одной ампутации на каждого. Двое из них перенесли двойные ампутации. У двоих глаза были скрыты бинтами. Я надеялся, что они не ослепли. Все остальные кровати занимали американские военнослужащие.

По всей вероятности, для детей я выглядел чудно, судя по тому, как они на меня смотрели, те, что могли видеть. Нижняя часть моего лица опухла и стала гораздо толще обычного. К счастью, тут тоже не было зеркал. По размышлениям, ощупав свое лицо, словно слепец, выходило, что теперь я должен был быть похож на Ричарда Никсона, с его выдающимися пухлыми щеками. Меня эта мысль отчасти напугала. Меня успокаивало наблюдение, что все остальные детали пейзажа, включая подбородок, губы и нос по-прежнему находились на своих местах. Мне не хотелось выглядеть, как сбежавший из цирка уродец. Металлическая трубка для трахеотомии торчала на передней стороне шеи.

Там можно было найти любое вообразимое ранение. Подобное обобществление увечий делалось, по-видимому, в терапевтических целях. Мы все могли глядеть на кого-то другого, чьи раны выглядели ещё более шокирующими и оттого чувствовать себя лучше, ибо мы избежали его участи. Я не хотел бы поменяться местами ни с одним из этих детей, ни с большей частью солдат, которых мог наблюдать.

За прошедшие четыре месяца я не раз слышал, как солдаты говорили, что предпочли бы умереть, чем получить то или иное ранение. Это был обычный предмет для разговора. Я полагаю, что солдаты говорили об этом на всех войнах на протяжении, наверное, тысяч лет. Мы все привыкали к своим индивидуальным ранениям и радовались, что живы.

Мне также пришло в голову, что война — это игра для молодых, потому что армия предпочитает призывать восемнадцатилетних, а не в двадцать один год. Молодёжь более податлива, и ей легче управлять. Средний возраст американского солдата на Вьетнамской войне был девятнадцать лет. В свои двадцать я был старше большинства других, но не сильно. Я всё ещё был достаточно молод, чтобы купиться на нужные сказки, например, о своей неуязвимости и о том, что вляпается всегда кто-то другой.

Во Вторую Мировую войну средний возраст американского военнослужащего выходил более зрелым — двадцать шесть лет. От этого моя война казалась похожей на детский крестовый поход. На каждого полковника или генерала в возрасте Уэстморленда, пятьдесят три года, требовалось три отделения пехотинцев, около тридцати парней, в возрасте всего лишь восемнадцати лет, чтобы удержать средний возраст в девятнадцать. Но это было как раз то, что нужно Пентагону.

Вы можете приказать подросткам устроить атаку Пикетта на окопы, полные вражеских солдат, или оставаться за пулемётом, чтобы удерживать противника, и заверить их, что всё пройдёт благополучно. Они поверят вам, даже если фактическая ситуация явно утверждает обратное. В возрасте двадцати восьми лет люди настроены более скептически и ими нельзя так легко управлять или сбить их с толку.

За окном по правую руку от меня виднелся сетчатый забор, а за ним, метрах в тридцати, двухполосная дорога, что меня беспокоило. По дороге ездили бесчисленные гражданские машины — грузовики, мотоциклы и эти вездесущие трехколёсные веломобили, и в каждом из них ехало слишком много людей. Проходили многочисленные пешеходы, никто из них не подходил достаточно близко, чтобы доставить нам неприятности, если бы вдруг решил.


Рекомендуем почитать
Про маму

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.


Фёдор Черенков

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.


Мемуары

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.


Мы на своей земле

Воспоминания о партизанском отряде Героя Советского Союза В. А. Молодцова (Бадаева)


«Еврейское слово»: колонки

Скрижали Завета сообщают о многом. Не сообщают о том, что Исайя Берлин в Фонтанном дому имел беседу с Анной Андреевной. Также не сообщают: Сэлинджер был аутистом. Нам бы так – «прочь этот мир». И башмаком о трибуну Никита Сергеевич стукал не напрасно – ведь душа болит. Вот и дошли до главного – болит душа. Болеет, следовательно, вырастает душа. Не сказать метастазами, но через Еврейское слово, сказанное Найманом, питерским евреем, московским выкрестом, космополитом, чем не Скрижали этого времени. Иных не написано.


Фернандель. Мастера зарубежного киноискусства

Для фронтисписа использован дружеский шарж художника В. Корячкина. Автор выражает благодарность И. Н. Янушевской, без помощи которой не было бы этой книги.