Двадцать веселых рассказов и один грустный - [33]

Шрифт
Интервал

Те же вопросы, конечно, волнуют и обычного скалолаза, просто в гораздо меньшей степени. Камень – материал куда более надёжный. Если при восхождении случается несчастье, почти всегда виноват сам альпинист. Лёд же, напротив, вовсе не монолит, а застывшая жидкость, готовая сбросить ползущего по ней муравья. Конечно, скалы тоже бывают рыхлыми. Много лет назад я спросил у аса скалолазания, Джованни Баттисты Винацера из Ортизеи, в чём разница между крепкой и рыхлой скалой. Сам он был уже в преклонных летах и становился молчалив, потому, наверное, и ответил лаконично:

– Скала крепкая, когда она держит альпиниста, и рыхлая, если альпинисту приходится цепляться самому.

Руками он при этом изобразил, что пытается подхватить нечто падающее: более точного жеста я не видел никогда.

И на льду, и на скале опасность подстерегает на каждом шагу, при каждом движении. Некоторых это заставляет задуматься, стоит ли восхождение риска, который с ним связан.

Как-то раз два друга, один из которых позже погиб, упав с ледяной стены, отправились в уединённую горную долину, чтобы подняться на какой-нибудь водопад. Мороз стоял страшный, так что, несмотря на тёплую одежду и двухчасовой марш-бросок, по прибытии на место ноги и руки у них слегка задубели.

Это было в середине января. Долина тянулась с юга на север. Над впавшим в зимнюю спячку миром высился как будто перенесённый с другой планеты горный пейзаж. Кое-где, словно пена в замёрзшем море, виднелись обледенелые цветы. Деревья покрывали хлопья сахарной ваты, подо льдом что-то шептал небольшой ручеёк, а окоченевший снегирь встретил двух смельчаков негромким фить-фить. Водопадов было множество, выбирай – не хочу. Более того, ни на один из них ещё не поднимались, оставив, так сказать, девственными: никто ни разу не поцарапал их ледорубом или кошками – настоящая находка.

В то время на рынке как раз появились синтетические комбинезоны, полностью закрытые, водоотталкивающие, лёгкие и очень тёплые – идеальный выбор для минусовых температур. Двум друзьям ценой серьёзных жертв удалось накопить на эти новые комбинезоны, и они этим страшно гордились, при всяком удобном случае расхваливая преимущества чудесной синтетики. Но лютой зимой в середине января в горной долине мороз всё-таки выигрывал у новых технологий – пусть и совсем немного.

– Черт, холодно, – проворчал Джанкарло, хлопая друг о дружку одетыми в перчатки руками.

– Ага, – ответил не менее удручённый Альдо. – До костей пробирает.

Было ещё довольно рано, и они решили разжечь костёр, чтобы спокойно подготовить восхождение, не страдая от мороза. Топлива хватало: вокруг росли огромные сосны, у подножия которых валялось предостаточно тонких сухих веточек, годных на растопку, и это не считая лиственниц, сломанных лавиной горных сосен и прочих смолистых материалов, готовых вспыхнуть от одного взгляда. Снега намело немного, так что друзья легко нашли ровную площадку и занялись костром. Будучи экспертами в вопросах жизни под открытым небом, они разделили задачи: Альдо разжигает хворост, Джанкарло идёт за топливом. Альдо курил, и курил много. Едва костёр разгорелся, он, затянувшись неизменным «голуазом», принялся распаковывать верёвки и обвязки.

– Брось, – выговаривал ему Джанкарло, – зачем тебе этот яд?

– У тебя что, привычек нет?

– Конечно, есть.

– Тогда избавляйся от них, это тоже яд. Любые привычки – яд.

Перекидываясь колкостями, они, тем не менее, ценили друг друга и хорошо ладили, всю жизнь совершая восхождения только вместе. Когда Джанкарло сорвался с того водопада, запал у Альдо иссяк – по крайней мере, на время. Он ещё не раз ходил в горы, но ужасно терзался потерей лучшего друга. Поднимаясь вместе, мы с Альдо всякий раз заговаривали о нём. Уход Джанкарло наложил отпечаток и на меня, ведь нас тоже связывала дружба. Мне кажется, его любили все на свете: он был хороший человеком и верным другом, потому и врагов не имел.

Докурив сигарету, Альдо достал из рюкзака верёвку. То же сделал и Джанкарло. Мороз яростно кусал даже через полностью закрытый комбинезон из столь фанатично расхваливаемой ткани, и прежде чем приступить к восхождению, Альдо встал у костра погреть напоследок косточки. Чтобы пламя разгорелось посильнее, он схватил охапку хвороста и недолго думая бросил её в костёр. Та упала прямо в огонь. Языки пламени метнулись во все стороны, начав облизывать ноги Альдо. Это явно не входило в планы создателей ткани: всё равно что плеснуть в огонь чистого бензина. Джанкарло услышал только пуфф, а когда обернулся, увидел Альдо в одном нижнем белье: за какие-то три секунды на нём остались лишь сапоги. Он яростно хлопал себя по бёдрам, пытаясь оторвать прижарившиеся к ногам и рукам куски ткани. Джанкарло бросился на помощь. Управились они быстро, но выглядел бедняга Альдо просто ужасно. Впрочем, даже обожжённый в нескольких местах, он сохранил олимпийское спокойствие и изрёк:

– Что ж, эта ткань прекрасно защищает от холода. Но никак не от жара.

Тем и кончилось их восхождение.

Альдо, завернувшемуся в то немногое, что смог ссудить ему друг, пришлось, чтобы не замёрзнуть, мчаться домой галопом, и всё время этого позорного отступления Джанкарло над ним потешался. Впрочем, поводов для смеха оказалось маловато: следующие три дня его друг провёл в больнице.


Рекомендуем почитать
ЖЖ Дмитрия Горчева (2001–2004)

Памяти Горчева. Оффлайн-копия ЖЖ dimkin.livejournal.com, 2001-2004 [16+].


Матрица Справедливости

«…Любое человеческое деяние можно разложить в вектор поступков и мотивов. Два фунта невежества, полмили честолюбия, побольше жадности… помножить на матрицу — давало, скажем, потерю овцы, неуважение отца и неурожайный год. В общем, от умножения поступков на матрицу получался вектор награды, или, чаще, наказания».


Варшава, Элохим!

«Варшава, Элохим!» – художественное исследование, в котором автор обращается к историческому ландшафту Второй мировой войны, чтобы разобраться в типологии и формах фанатичной ненависти, в археологии зла, а также в природе простой человеческой веры и любви. Роман о сопротивлении смерти и ее преодолении. Элохим – библейское нарицательное имя Всевышнего. Последними словами Христа на кресте были: «Элахи, Элахи, лама шабактани!» («Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил!»).


Марк, выходи!

В спальных районах российских городов раскинулись дворы с детскими площадками, дорожками, лавочками и парковками. Взрослые каждый день проходят здесь, спеша по своим серьезным делам. И вряд ли кто-то из них догадывается, что идут они по территории, которая кому-нибудь принадлежит. В любом дворе есть своя банда, которая этот двор держит. Нет, это не криминальные авторитеты и не скучающие по романтике 90-х обыватели. Это простые пацаны, подростки, которые постигают законы жизни. Они дружат и воюют, делят территорию и гоняют чужаков.


Матани

Детство – целый мир, который мы несем в своем сердце через всю жизнь. И в который никогда не сможем вернуться. Там, в волшебной вселенной Детства, небо и трава были совсем другого цвета. Там мама была такой молодой и счастливой, а бабушка пекла ароматные пироги и рассказывала удивительные сказки. Там каждая радость и каждая печаль были раз и навсегда, потому что – впервые. И глаза были широко открыты каждую секунду, с восторгом глядели вокруг. И душа была открыта нараспашку, и каждый новый знакомый – сразу друг.


Человек у руля

После развода родителей Лиззи, ее старшая сестра, младший брат и лабрадор Дебби вынуждены были перебраться из роскошного лондонского особняка в кривенький деревенский домик. Вокруг луга, просторы и красота, вот только соседи мрачно косятся, еду никто не готовит, стиральная машина взбунтовалась, а мама без продыху пишет пьесы. Лиззи и ее сестра, обеспокоенные, что рано или поздно их определят в детский дом, а маму оставят наедине с ее пьесами, решают взять заботу о будущем на себя. И прежде всего нужно определиться с «человеком у руля», а попросту с мужчиной в доме.