Я, ты и все, что между нами - [5]

Шрифт
Интервал

– Привет, мам, – я наклонилась, чтобы обнять ее, и не выпускала из объятий немного дольше обычного.

Отстранившись, я посмотрела на ее обвисший рот, чтобы увидеть, может ли она вернуть улыбку. Ей потребовалось много времени, чтобы ответить мне, но в конце концов она смогла произнести несвязное:

– Эх… милая.

Я до сих пор могу понимать большую часть из того, что говорит мама, но я одна из немногих, кто это может. Она говорит невнятно, предложениями из трех-четырех слов, ее голос звучит сипло и тихо.

– Я смотрю, ты нашла лучшее место. Все будут завидовать.

Проходит длинный промежуток времени, в течение которого мама подбирает слова.

– Я подкупила их, – в итоге произнесла она, и я засмеялась.

Подошел другой член персонала, раскрыл большой пластиковый слюнявчик и аккуратно завязал у нее вокруг шеи, после чего поставил мамин обед на стол. Я наклонилась, чтобы расправить слюнявчик, но ее левая рука продолжала поднимать его вверх.

Я подумала было убрать детскую ложечку с края тарелки, но решила оставить ее на тот случай, если мама захочет попытаться самостоятельно накормить себя. В последнее время ей редко это удавалось, и она негодовала, когда ей в первый раз предложили другой вариант.

Уже почти год, как она переехала в Уиллоу-Бэнк-Лодж. Мы все хотели, чтобы она оставалась дома как можно дольше, но это стало слишком тяжело, даже несмотря на то, что папа обустроил кровать для нее внизу. Отец до сих пор работал, и это существенно мешало ему быть сиделкой двадцать четыре часа в сутки – всем стало очевидно, что ей понадобится еще кто-то, кто будет о ней заботиться, в идеале в месте, где простой прием душа не будет представлять собой опасное для жизни приключение. Здесь она не испытывала недостатка в посетителях. У нее был небольшой круг друзей, которые помогали ей пройти каждый сложный момент в течение последних десяти лет.

Ее лучшая подруга, Джемма, приходит каждые выходные, обычно с новой аудиокнигой или порцией поломанного вишневого печенья, которое она называет своим коронным блюдом.

– Взволнован? – спросила мама у Уильяма.

– Жду с нетерпением! – ответил он. – Папа планирует столько всего для нас, бабушка. У нас будет лучший коттедж, правда, мам? Мы будем заниматься каякингом, лазить по горам, и он разрешит мне помочь ему сделать что-то своими руками.

Меня серьезно беспокоили ожидания моей мамы от этой поездки, которая, к слову, была полностью ее затеей. Не то чтобы я была удивлена, когда она предложила ее, драматично добавляя, что это ее «посмертное желание». Она открыто признавала, что это стопроцентная гарантия того, что она пойдет своей дорогой.

После того как мы с Адамом разошлись, мама злилась на него так же, как и я, и понимала, почему я хотела держать его на расстоянии вытянутой руки. Она никогда не хотела, чтобы мы снова были вместе, но она предполагала, допускала или, по крайней мере, надеялась, что Уильям будет хоть как-то поддерживать отношения с отцом.

Но Адам переехал во Францию, и стало ясно, что этого не случится.

Собственно говоря, Адама нельзя было назвать безответственным родителем. Он вовремя выплачивал алименты, помнил о дне рождения Уильяма и выходил на связь по скайпу каждый раз, когда обещал это сделать. Но наш сын был не более чем маленьким элементом в пазле яркой жизни Адама. Они виделись в лучшем случае два или три раза в год. И я даже не уверена, что Адам мог бы что-то возразить на обвинение в отсутствии интереса к сыну.

Мама была зациклена не только на недостатке общения, но и на том, что я никогда ничего не говорила и не предпринимала по этому поводу. А я сознательно позволяла Адаму отдаляться. Честно говоря, я была этому рада. Я любила Уильяма за нас двоих.

Я абсолютно уверена, что она никогда не представляла себе, чтобы мы с Адамом сидели каждое воскресенье за столом ради Уильяма, подавали соус, ненавидя друг друга до тошноты, но она годами настаивала на том, что ему нужны «настоящие» отношения с отцом.

Сейчас Адам живет роскошной жизнью в Дордони, в то время как мы живем в доме в Манчестере, и наличие на углу нашей улицы люксового хлебного магазина ничуть не делает наши условия похожими. Тем не менее я слышу, что она говорит мне. Я не согласна, но слышу. И каждый раз, когда я смотрю на нее в последнее время и представляю, через что ей приходится проходить, то вспоминаю, что я не в том положении, чтобы спорить. Поэтому я отправила Адаму сообщение на имейл, что мы можем нанести визит. Подозреваю, он чуть не умер от удивления.

Как бы там ни было, если бы мне удалось заставить их сблизиться, это могло бы хоть немного утешить маму. Кроме того, у меня ведь будет поддержка, хотя бы на время нашего пребывания там. Моя подруга Наташа присоединится к нам на несколько недель, а потом приедет Бекки с мужем и детьми.

– Я… я люблю Францию, – заговорила мама, пытаясь зафиксировать свой взгляд на Уильяме. – Сделайте побольше фотографий.

Мы несколько раз проводили каникулы во Франции, когда я была возраста Уильяма. Мы останавливались в передвижных домиках на одном и том же месте из года в год – это было раем, новый мир бесконечно солнечных дней и завтраков, состоящих из выпечки с настоящим шоколадом внутри.


Рекомендуем почитать
Беспаспортных бродяг просят на казнь

Эта серия книг посвящается архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, Японии, США. Тяготы эмиграции и проблемы русской коммьюнити Филадельфии. Жизнь архитектурно-художественной общественности Украины 60-80х годов и Филадельфии 90-2000х годов. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда грустные, как сама жизнь. Архитектурные конкурсы на Украине и в Америке.


Три обезьяны

Стефан Игаль Мендель-Энк (р. 1974), похоже, станет для шведских евреев тем, кем для американских стал Вуди Аллен. Дебютный роман «Три обезьяны» (2010) — непочтительная трагикомедия о трех поколениях маленькой еврейской общины большого Гётеборга. Старики, страшащиеся ассимиляции, сетуют на забвение обычаев предков, а молодежь, стремительно усваивающая шведский образ жизни, морально разлагается: позволяет себе спиртное, разводы и елку на Рождество.


ЮАР наизнанку

ЮАР не зря называют страной радуги: разнообразный спектр народов и культур, заселивших эту страну, напоминает разноцветные лучи радуги. Так построена жизнь: обитатели делятся на белых и черных, которые живут по-разному, думают по-разному, едят совершенно разную пищу, смотрят разные программы по телевизору и даже слушают разных диджеев по радио. Но они, как ни странно, неплохо сосуществуют. Как? – спросите вы. ЛЕГКО!


Двухсотграммовый

«Их привезли в черном полиэтиленовом шаре. Несколько мусорных мешков, вложенных один в другой, накачали воздухом, наполнили водой, обмотали скотчем. Планета, упакованная для переезда.Запыхавшийся мужик бухнул шар на пол. Беззубый повар Семен полоснул ножом, и его помощник таджик Халмурод ловко прихватил расходящийся, оседающий полиэтилен. Из раны потекла вода. Семен расширил отверстие, взял сачок, стал зачерпывать и перекидывать в пластиковую ванночку. В точно такой же Семен купал своего сына-дошкольника.Рыбы не трепыхались.


Ходить, ходить, летать

Ходить, чтобы знать, летать, чтобы находить, а найдя, передавать другим. И никогда, никогда не переставать верить в чудо.


Сокровище господина Исаковица

Представители трех поколений семьи Ваттинов, живущей в Швеции, отправляются в маленький польский городок, где до Второй мировой войны жили их предки, По семейному преданию, прадед автора, сгинувший в концлагере, закопал клад у себя во дворе, и потомки надеются его найти. Эта невыдуманная история написана так просто и доверительно, что читатель не замечает, как, путешествуя по Европе в компании симпатичных деда, отца и внука, погружается в самые страшные события истории XX века. Данни Ваттин не просто реконструирует семейную хронику, Он размышляет о том, как легко жестокость может стать обыденностью, а бюрократ – палачом; о том, что следы трагедий прошлого не стираются на протяжении многих поколений.