Регистраторша ЗАГСА - [6]
— Мама, мама! — вскрикнула на диване и заплакала Лина.
— Ребенок чей?
— Мой, — спокойно ответила Мария Марковна.
— А муж есть?
— Есть. Сейчас придет. Ушел на базар!
— Ой, мамочка, они не заберут тебя? — снова закричала и бросилась к матери Лина, ускорив конец разговора.
— Почему плачет ребенок? — спросил у меня фашист.
— Вас испугался…
Они засмеялись, смех морозом прошел по нашим спинам. Лина, запрятав лицо на груди матери и крепко обвив ее шею дрожащими руками, все еще всхлипывала.
Погоготав, немцы ушли. Уходя, немец еще раз внимательно посмотрел на Марию Марковну, а у меня сердце едва не оборвалось: хоть бы не заподозрил! В себя мы пришли только тогда, когда их шаги стихли.
Пообедали, а Ивана Григорьевича все еще не было. Вернулся он после двух часов дня, опечаленный и утомленный. Напрасно проходили они с Семеном, сами еле вырвались оттуда живыми.
— Мы слышали: раздевают, вещи отнимают, а затем убивают. Пулеметы не умолкают. Все совершается в нескольких домах, прилегающих непосредственно к ярам; из последнего дома раздетые жертвы бегут дорожкой в яры; вокруг полиция и немцы… Нас спасли паспорта…
Через час мы с Марией Марковной пошли к нам. То, что гестаповцы не узнали в ней еврейку, подбодрило ее, и она смело шла по улице, закутавшись в тот же белый платок.
Условились, что Иван Григорьевич будет изредка наведываться к ней, а Лину приведет только тогда, когда ребенок нестерпимо затоскует по матери. В ближайшие недели он все подготовит к уходу в село, к своим родственникам.
Устроили Марию Марковну недурно: в маленькой уютной комнатушке, расположенной как-то в стороне. В случае необходимости достаточно было подвинуть в соседней комнате шкаф, и комнатка совершенно исчезала из глаз, как будто ее и не было. При появлении же посторонних, которым не следовало видеть нового члена нашей семьи, она могла спрятаться в стоявший против кровати шкаф.
Мать не переставала охать: «Ведь и та могла таким же образом отсидеться у нас какой-нибудь месяц! Зачем только она поторопилась?»
10 октября
С 29 сентября ежедневно шли непрерывным потоком сотни беззащитных, обреченных на смерть евреев.
Стояли осенние солнечные дни, тротуары центральной улицы — красавицы Лукьяновки — были устланы пожелтевшими листьями каштанов и кленов.
Золотым дождем плакали деревья родных улиц, провожая поток детей, женщин, стариков, который все плыл и плыл в направлении кладбища.
Заборы алели от кровавых приказов, а осень была золотая и богатая.
Чтобы спасти детей, их сотнями передавали знакомым, скрывалась и убегала молодежь, а сплошной поток обреченных не редел, он все плыл и плыл навстречу своей трагической гибели, вливаясь в овраги Бабьего Яра, ставшего отныне братской могилой десятков тысяч ни в чем не повинных советских людей. Кланяясь встречным, прощаясь с ними, уходящие восклицали:
— Отомстите за нас…
— Помогите живым…
— Горе побежденным…
— Прощайте…
Затем поток как будто приостановился, однако небольшая речка, зажатая в крутые берега Бабьего Яра, не переставала кровавиться: теперь фашисты взялись за других. Дорога к ярам стала смертным большаком; туда гестаповцы везут в душегубках и просто в грузовиках все новые и новые жертвы.
Черные, страшные дни…
В сообщения с фронта, которые печатает газетенка «Украинское слово», хоть не заглядывай.
Вчера Иван Григорьевич, придя к Марии Марковне, рассказал, что семья Гречко совеем уже собралась в село; так как никакого ополчения не будет — в свое время наши не успели его организовать, а теперь мы уже в глубоком тылу врага.
Была вчера у Кравчука. Расспросы Майи — скоро ли вернется с работы мама «с той тетей» — разрывали сердце. Больно смотреть и на Семена Арехтовича: он прозрачнее тени, на лице один только нос. Отнесла им картошки, груш и молока для Майи. Через несколько дней отец с дочерью покинут Киев: гонит их отсюда не только наступающий голод, но и необходимость скрываться.
20 октября
Вторую неделю фашисты гонят через центральные улицы тысячи пленных красноармейцев, ободранных, измученных голодом и усталостью… Перед глазами проходят тысячи людей, которых видишь впервые, но эти лица — русских, украинцев, грузин, белорусов, узбеков, калмыков, казахов-надолго запоминаются…
Конвоиры безжалостно пристреливают отстающих и жестоко избивают тех, кто хватает еду, которую кидают с тротуаров. Пленные с жадностью набрасываются на сырую картошку, на свеклу и кусочки кабачков, пьют из луж…
Когда они проходят по улице Фрунзе, туда выбегает вся Куреневка. Люди перестали бояться конвоиров; пренебрегая опасностью и забыв страх, они огрызаются. Каждый опасается узнать в ком-нибудь из этих несчастных близкого, родного, опасается, но продолжает искать, чтобы потом попытаться спасти, а сейчас отдает все свое богатство, последнее: кусочек хлеба, вареную картошку, печеную свеклу, кусочки кабачков, груши, яблоки.
Все уже роздано, а ты продолжаешь бежать и бежать за ними, пока какой-нибудь патрульный не прогонит тебя; наслушаешься, насмотришься и наплачешься с сухими глазами, ибо вслух плакать нельзя. Это сочувствие к пленным крайне неприятно фашистам, и многие мирные жители расплачиваются за него жизнью… Гонят пленных ежедневно. Куда? Что ждет того, кто выживет? И многие ли из них выживут? Сегодня на нашей улице несколько несчастных, лишившихся последних сил, свалились без чувств. Воспользовавшись тем, что поблизости не было конвоиров, мы бросились к упавшим, оттащили в сторону и под прикрытием пыли, поднятой колонной, занесли в ближайшие дворы, благо улица узенькая, дворы тут же, в нескольких шагах.
![Неизвестный М.Е. Салтыков (Н. Щедрин). Воспоминания, письма, стихи](/storage/book-covers/32/323c1f107274ca0b3e309f00078aed67b673d1ee.jpg)
Михаил Евграфович Салтыков (Н. Щедрин) известен сегодняшним читателям главным образом как автор нескольких хрестоматийных сказок, но это далеко не лучшее из того, что он написал. Писатель колоссального масштаба, наделенный «сумасшедше-юмористической фантазией», Салтыков обнажал суть явлений и показывал жизнь с неожиданной стороны. Не случайно для своих современников он стал «властителем дум», одним из тех, кому верили, чье слово будоражило умы, чей горький смех вызывал отклик и сочувствие. Опубликованные в этой книге тексты – эпистолярные фрагменты из «мушкетерских» посланий самого писателя, малоизвестные воспоминания современников о нем, прозаические и стихотворные отклики на его смерть – дают представление о Салтыкове не только как о гениальном художнике, общественно значимой личности, но и как о частном человеке.
![Герда Таро: двойная экспозиция](/storage/book-covers/42/4258a8a82396da0b94e24d549ea6f4d2a4e15474.jpg)
1 августа 1937 года Париж прощался с Гердой Таро, антифашисткой, первой женщиной-фоторепортером, погибшей в охваченной гражданской войной Испании. В тот день ей должно было исполниться 27 лет. Герда Таро – главный нерв романа-калейдоскопа. Вилли Чардак, Рут Серф и Георг Курицкес вспоминают, какой она была: непостоянной, ускользающей, своевольной; искренней, великодушной, отважной. Перед читателем проходит череда исторических лиц и событий эпохи 1930‑х, вобравшей в себя экономическую депрессию, нацизм, ксенофобию, войну идеологий и идеалов, культурные брожения, борьбу за справедливость и лучший мир и, конечно же, невероятный взлет репортажной фотографии.
![Почему Боуи важен](/storage/book-covers/2b/2bea079382513cde54871213a8feae13ff295cc9.jpg)
Дэвид Джонс навсегда останется в истории поп-культуры как самый переменчивый ее герой. Дэвид Боуи, Зигги Стардаст, Аладдин Сэйн, Изможденный Белый Герцог – лишь несколько из его имен и обличий. Но кем он был на самом деле? Какая логика стоит за чередой образов и альбомов? Какие подсказки к его судьбе скрывают улицы родного Бромли, английский кинематограф и тексты Михаила Бахтина и Жиля Делёза? Британский профессор культурологии (и преданный поклонник) Уилл Брукер изучил творчество артиста и провел необычный эксперимент: за один год он «прожил» карьеру Дэвида Боуи, подражая ему вплоть до мелочей, чтобы лучше понять мотивации и характер вечного хамелеона.
![Иоганн Себастьян Бах](/storage/book-covers/b9/b9183e5534d115a0f6eb1a1997a62c6409d6e739.jpg)
Автор в живой, увлекательной форме рассказывает о жизни и творчестве великого немецкого композитора XVIII века Иоганна Себастьяна Баха. Предназначается для широких кругов любителей музыки.
![Вольфганг Амадей Моцарт](/storage/book-covers/8b/8b4266096c4032abef15fb2d327573857c43c512.jpg)
Автор книги — известный музыковед и филолог — рассказывает о жизни великого австрийского композитора, хотя и короткой, но наполненной важными и интересными событиями, о его творчестве, истории создания наиболее известных его произведений. Предназначается для широкого круга любителей музыки.
![Николай Вавилов](/storage/book-covers/c1/c12f4f3ea60b6ac2f3160b200e10c01a870d0337.jpg)
Немногим в истории мировой науки довелось пережить столь тяжкие испытания за свои убеждения, как нашему современнику — советскому исследователю растительного царства планеты и одному из основоположников генетики Николаю Вавилову. Его доброе имя и его научное наследие, известное во всем просвещенном мире, еще полстолетия назад было под запретом в Стране Советов, которой он отдал свой талант и подарил крупнейшую в мире коллекцию растений. Сегодня получили огласку многие факты жизни и гибели Н. И. Вавилова — они нашли достойное место на страницах этой книги.