При вечернем и утреннем свете - [2]
Шрифт
Интервал
Не воротишь отцовы слова.
Почернел героический миф,
Погрузился в последнюю тьму,
Где, последний окоп раздавив,
Черный танк растворился в дыму.
1979
Сказка
Уж как сладкое варенье
Старуха варила,
Того-этого кормила,
Любого кормила.
Тому кружку, тому плошку,
И вдвое, и втрое.
Комиссары и евреи,
Выходи из строя.
Тому кружку, тому плошку,
Тому поварешку.
Комиссары и евреи,
Скидай одежку.
А кого старуха любит,
Тому ложку пенки.
Комиссары и евреи,
Становись у стенки.
А в раю, раю небесном,
Где в птахах ветки,
У калитки ждут не предки,
Ждут малы детки.
Малы взлётки черным пеплом
Взлетели в трубы,
Малы детки белой пеной
Обмоют губы.
Уж как было угощенье
У лютой стряпухи,
Как слетались на варенье
Зеленые мухи.
На очах-то мухам сладко,
На сладком сытно.
Всё б сожрали без остатка
Конца не видно.
1977
Первые уроки
Все васильки, васильки…
А. Апухтин
Мой дед Володя Павлов
Великий был актер.
Неправда, что Качалов
Володе нос утер.
Хоть Качалова из МХАТа
На руках народ носил,
Зато дед поверх халата
Нарукавники носил.
Любому ль по плечу
Одежка счетовода?
А в ней-то вся свобода —
Читаю, что хочу!
Мне было десять лет,
И выше всех наград
Мне было, чтобы дед
Промолвил:
«Я вам рад.
Откиньте всякий страх
И можете держать себя свободно,—
Я разрешаю вам.
Вы знаете, на днях
Я королем был избран всенародно».
И мрак военной сводки
Куда-то отступал,
Когда под рюмку водки
Мне дед стихи читал.
И балахон Володин
Меня не угнетал:
Был дед душой свободен,
Осанкой — благороден,
А голос густ и плотен —
То бархат, то металл.
И я себя держал
Свободно
и дрожал,
Гусиной кожей впитывая строки.
И помню до сих пор
Тот васильковый взор
И те свободы первые уроки.
1980
Мы ушли от Никитских ворот
Во дворе 110-й московской школы стоит памятник ребятам, не вернувшимся с войны. Говорят, он поставлен на деньги, собранные жителями окрестных домов.
Напротив той церкви,
Где Пушкин венчался,
Мы снова застыли в строю.
Едим, как в то утро,
Глазами начальство,
Не смотрим на школу свою,
Отсюда, из сада,
Мы с песней, как надо,
Всем классом пошли под венец —
С невестой костлявой
На глине кровавой
Венчал нас навечно свинец.
А то, что у нас
Не по росту шинели,
Так это по нашей вине:
Мы попросту роста
Набрать не сумели,
Добрать не успели к войне.
Пускай неказисты,
Зато не статисты —
Мы танкам не дали пройти.
Мы сделали дело,
Мы — тело на тело —
Ложились у них на пути.
Хоть мы из металла,
Но нам не пристало
Торчать у Москвы на виду:
Мы не были трусы,
Но были безусы,
И место нам в школьном саду.
К нам Пушкин приходит
Молчать до рассвета,
Во фраке стоит в темноте,
А рядом во мраке,
А возле поэта —
Наташенька в белой фате.
1972
Мгновенье
В телефильме «Семнадцать мгновений весны»
Промелькнуло мгновенье далекой войны,
Припыленное давностью дня,
И я понял, что я этот день узнаю
И что именно я на экране стою,
И прожгло этой мыслью меня.
Хроникальные кадры, а фильм игровой,
Настоящие бомбы, и грохот, и вой,
Но, как некогда, снова, опять
Отодвинулась кровь, и умолкла война,
И упала на нас, на меня тишина,
Будто бомба, рванувшая вспять.
Там был я, и мой двор, и другие дворы,
Меньше года осталось до мирной поры,
А детали я мог позабыть.
Не в начале войны и не в самом конце -
Сколько нас на Садовом стояло кольце?
Миллион человек, может быть.
Сколько их мимо нас под конвоем прошло?
Я за давностью лет позабыл их число,
Да казалось — и нет им числа.
И не щурясь, не жмурясь, не хмуря бровей,
Мы смотрели на воинство падших кровей
Без особого вроде бы зла.
Мы стояли, никто головой не вертел,
И никто говорить ничего не хотел,
Мы смотрели — и только всего.
И у старых старух, у последней черты,
У предела безмолвья не дергались рты,
И не крикнул никто ничего.
И старательно шли они — эта орда,
И как будто спешили куда-то туда,
Где хоть вдовы забьются в тоске!
Но застыла Москва молчаливой вдовой,
И застыли дома, как усталый конвой,
И мгновенье застыло в Москве.
Долго длилось мгновенье, и мы, пацаны,
В океане людском в океан тишины
Перелили до капли свою.
Будешь фильм пересматривать — лучше смотри
Это мы, это Малая Дмитровка, 3,
Это я там в народе стою.
1975
Песенка про художественную стрижку
Когда пошел я в первый класс,
В тот самый год, в ту пору
Костюмчик был в семье у нас,
И был отцу он впору.
Отец к нему, отец к нему
Проникнут был заботой,
С потертых сгибов бахрому
Он стриг перед работой.
Я кончил школу, выбрил пух
И преуспел в науке,
А мой отец, как вечный дух,
Носил все те же брюки.
Он по ночам писал, писал
Учеными словами,
А по утрам мундир спасал —
Мудрил над рукавами.
Еще не знали мы тогда,
Что можно жить иначе,
Что это — бедные года,
А будут побогаче.
Как жили все, так жили мы,
И всем штанов хватило,
И эта стрижка бахромы
Отца не тяготила.
Стригаль стрижет своих овец,
Рантье стрижет купоны,
А что стрижет он, мой отец?
Сюртук и панталоны.
Костюмом надо дорожить:
Отгладь его, отчисти,
И будет он тебе служить,
А ты служи отчизне.
1973
Вспомните, ребята
Вспомните, ребята, поколение людей
В кепках довоенного покроя.
Нас они любили,
За руку водили,
С ними мы скандалили порою.
И когда над ними грянул смертный гром,
Нам судьба иное начертала —
Нам, непризывному,
Нам, неприписному
Воинству окрестного квартала.
Сирые метели след позамели,
Все календари пооблетели,
Годы нашей жизни как составы пролетели —
Как же мы давно осиротели!