Пастырь добрый - [187]

— Тем паче. А теперь припомним, как скоро ты оправляешься от болезней и ран, даже имея в виду молодой организм, вспомним, сколько всего доводилось тебе вынести — в приземленном, человечьем смысле, в смысле телесном… И что же?

— Что? — уточнил Курт тоскливо.

— Ты ведь следователь, — отозвался духовник, — сделай вывод из этих данных.

— Они правы? — уныло предположил он. — Я вынослив и устойчив к атакам на сознание?

— Они правы, — повторил отец Бенедикт убежденно. — Ты устойчив. Твоя исключительная интуиция и твой разум — вот что делает тебя уникальным. Великий математик из тебя вряд ли выйдет, да и трактата о стихосложении ты не напишешь, но видеть невидимое, ограждаться от невозможного — это в твоих силах. И — да, ты вынослив. Трое суток без сна, многочасовая поездка верхом, суточное патрулирование замка, ранение, второе ранение и еще три — вот что ты пережил во время первого дознания, прежде чем, наконец, силы тебя оставили. Месяц с запертыми на замок мыслями, в постоянном, круглосуточном напряжении умственном и… покрасней снова — меня это веселит… в напряжении физическом — это твое второе расследование. События третьего мы только что обсудили.

— И какой из этого вывод?

— В Альпы, человек, — приговорил наставник коротко. — Как быть с твоим разумом, что делать, чтобы усовершенствовать твои возможности — это нам предстоит еще решить. Пока нам не доводилось иметь дело с тебе подобными, мы не знаем, как быть, какие специалисты нужны для твоего обучения. Найдем — будешь учиться. Тем временем же, дабы врожденная твоя стойкость имела в поддержке что-то, кроме себя самой и академических навыков, пройдешь обучение с instructor’ом зондергрупп Конгрегации. Пока твоя выносливость, твоя физическая подготовка — это все, что ты можешь противопоставить твоим противникам. Понимаю, это не всегда спасает, но ничего иного пока нет, и не сидеть же сложа руки.

— Господи, снова муштра… — пробормотал Курт себе под нос, и наставник довольно улыбнулся:

— Ничего, малая толика дисциплины тебе не помешает, а ты, судя по душевному и физическому состоянию обер-инквизитора, совсем от рук отбился… На службу после обучения выйдешь в первом ранге.

— Подсластили пилюлю? — укоризненно заметил он. — Еще пара дел — выбьюсь в обер-инквизиторы и, глядишь, в Генеральные… Если так пойдет и дальше, боюсь, в Конгрегации недостанет чинов.

— Мы нарочно для тебя что-нибудь придумаем, — утешил его отец Бенедикт, вновь обретя серьезность. — А теперь я соблюду традицию, каковая связана с завершением всех твоих дознаний. Еще в прошлый раз я сказал, что они уже не оставят тебя в покое, и оказался прав; я говорил, что твоя служба будет теперь все опасней…

— Снова предложите в архив? Это после обучения-то?

— Или вместо него, если пожелаешь.

— Я уникум, — усмехнулся Курт невесело. — Разве ж я могу уйти и лишить Конгрегацию шанса изучить столь редкостный exemplar?.. Я сказал это однажды и буду говорить до конца, отец: нет. Я остаюсь следователем, и на это решение не повлияет ничто.

— Я повлияю, — осек наставник строго. — Если все слишком далеко зайдет. Если я пойму, что на тебя навалились те, с кем тебе уже не справиться при всех твоих достоинствах; именно из-за твоей уникальности — тебя следует сохранить. Если не обо мне, то помни хотя бы об этом, когда снова полезешь в пекло…

— Меня не слишком спрашивали, желаю ли я лезть в пекло, — заметил Курт негромко, когда наставник умолк; несколько долгих мгновений висела тишина, нарушаемая лишь скрипом тонкой кожи перчаток, и, наконец, Курт вздохнул, с усилием отгоняя видение разливающегося под ногами огня. — Знаете, отец, у меня создается нехорошее чувство, что он меня преследует. Словно знает, что я его боюсь, и настигает меня всюду, где может. Словно задался целью меня уничтожить. И… я даже смирился уже с мыслью о том, что смерть… которая — настанет же когда-нибудь… я приму именно от него. Что когда-нибудь никакое чудо уже не спасет. Что это судьба. Для равновесия, что ли…

— В Альпы, — повторил духовник настойчиво и убежденно. — На воздух, на плац, работать. Там, мальчик мой, тебе будет не до еретических раздумий. А если старший instructor решит взяться за тебя всерьез, то — вообще не до каких.

Эпилог

— Сочувствую.

— Это еще цветочки, — вздохнул Курт недовольно. — В конце нашей беседы отец Бенедикт сообщил мне, что я удостоен рыцарского звания. Поздравления принимаются.

— Неплохая карьера для инквизитора полутора лет службы, — отметил Бруно, и он усмехнулся:

— Неплохая карьера для сына прачки и точильщика. Кто бы сказал мне тогда… Даже за хорошую шутку не сошло бы. Оказывается, Его Императорское Величество возжелали пожаловать меня сей милостью еще за прошлое дело — неоценимая услуга трону, что ты. Раскрыт заговор с участием герцога, князь-епископа и еще кучи знатной шелупони; я ведь вывел из строя разом двух курфюрстов — подарок императорским планам, лучше не придумаешь… Вчера меня притащили в магистрат, зарядили возвышенную речь, нацепили меч и рыцарскую цепь. Большим болваном я себя еще не чувствовал, особенно учитывая торжественную физиономию бюргермайстера. De jure за мной числится вшивая деревенька, именуемая громким словом майорат, посему я нынче «фон»… — на откровенную, нескрываемую ухмылку Бруно он покосился почти с ненавистью, покривившись: — Смейся, давай. Курт Гессе фон Вайденхорст… Самому противно.