Ловушка для дураков - [20]

Яшка вытащил руку и навалился всем весом на распростертое на земле тело.

Что было потом, Хорь не видел, потому что убежал. Его душили злоба, ревность, презрение к себе и ненависть, ненависть ко всему миру.

Девица жаловаться никому не стала.

После этой истории были и другие. И каждый раз Хорь не мог преодолеть свою робость, проклинал себя, но ничего не мог с этим поделась. С тем же Яшкой однажды они напали в темноте на молодую женщину, которая шла с работы. Она стала сопротивляться и звать на помощь. Вырвав сумку, пацаны скрылись.

И опять это сошло Хорю с рук. Он взрослел, и вместе с этим росли озлобление и ненависть к окружающим.

Хорь слыл дерзким парнем, способным на все. А между тем это было не так. Он не мог справиться ни с одной девицей. Он боялся, что про его слабость прознают другие. Хорь страшился этого, как чумы. В его мирке такого не прощают. Это позор.

Он понял, что особенно сильный страх у него появляется перед взрослыми, знающими себе цену женщинами. В мыслях готов был делать с ними, что угодно, но когда доходило до дела, становился настоящим импотентом. Виноваты ли были в этом наследственность, его вечно пьяная мать или воспитание, которого не получил, трудно сказать. Неудача с той, первой, девицей была не случайна.

С детства, как только себя помнил, он наблюдал, как родительница приводила домой очередного хахаля. Комната в коммунальной квартире была небольшой, и его никто не стеснялся. Он слышал, а иногда и видел, что творилось на старом скрипучем диване.

Потом мать, трясясь с перепоя, бескровными, как у мертвеца, руками набулькивала в стакан остаток водки — без опохмелья ее мог хватить кондратий.

Хорь ее ненавидел. Измятую комбинацию, тощие груди со сморщенными сосками, в синяках, с мерзкой улыбкой на лице. Его тошнило от всего этого. Наверное тогда у него и появилось стойкое отвращение ко всему тому, что связано с физической близостью и с женщиной вообще. Он чувствовал себя ублюдком, импотентом, не способным быть, как все. И мог часами жадно слушать рассказы других, кто занимался любовью.

Вездесущий Яшка, проживающий в таких же примерно условиях, что и Хорь, знал все, что происходило в округе.

— Смотри, смотри, — дергал он Хоря за рукав, показывая на прехорошенькую кисоньку, гордо шествующую с портфелем из музыкальной школы. — Мне про нее Борька из третьего подъезда говорил…

Кисонька в свои пятнадцать лет была необыкновенно хороша и недоступна для такой шпаны, как Хорь. Маменькина дочка.

— Собрались у Борьки вчетвером, пока родители на работе. Эта мамзель с ними. Понял, четверо ребят и она. Бутылочку крутанули. Борис вторым был как хозяин квартиры. По очереди они на нее залезали, понял, нет? Трое в коридоре дожидаются, а один с этой кисонькой. Во как!

Хорь страшно завидовал этой компании и Яшке, у которого не было комплексов.

К тому времени, когда ему исполнилось шестнадцать лет, мать совсем спилась.

В жизни Хоря это мало что меняло. Не изменилось и его отношение к женскому полу. Казалось, что девицы, стоит им лишь взглянуть на него, каким-то своим особым чутьем догадываются о его мужской слабости.

Одна привокзальная сучка так ему и сказала, нечего, мол, время с тобой терять. И потом еще насмехалась: евнух, мерин выхолощенный. Он избил ее до потери пульса, но помогло это мало.

Его болезненное самолюбие получало удар за ударом.

Просмотр эротических фильмов желаемого результата не давал. Они вообще на него плохо действовали. Вроде бы слегка заводился вначале, а потом… Потом было еще хуже, с ним начинали твориться непонятные вещи. Энергия, не найдя выхода, копилась, а потом как будто что-то взрывалось и, как яд, как зараза, мгновенно распространялась внутри. Он становился бешеным и в такие минуты мог сотворить, что угодно.

Раз от разу переживать такие моменты становилось все труднее. Однажды он, не владея собой, расколотил видюшник. То, что это болезнь, он понял, когда на него накатило без очередного просмотра порнухи. К врачу он не хотел обращаться. И еще он понял, что после приступов бешенства наступало облегчение.

Он боялся только одного, что о его недееспособности узнают другие, и тогда авторитет неизбежно падет.

Он и срок в колонии перенес легко по сравнению с другими. Мужики на стенку лезли, тоскуя по бабе, а ему хоть бы что. Кто сильнее, петушил других. Его не трогали, он умел за себя постоять.

С импотенцией было покончено неожиданным образом.

Хорь — тогда он, вернувшись из колонии, только-только начал сколачивать свою бригаду, — должен был встретиться на Курском вокзале с одним знакомцем, с которым имел дело еще до отсидки. Приятель запаздывал.

Тем временем к Хорю подвалила девица. Она стала неумело заигрывать с ним. Малолетка, в грязной потрепанной одежде, но личико смазливое.

— Больная, небось, — Хорь оглядывал ее ладную фигурку с упругой маленькой грудью.

— Не-а, — смеялась девчонка, глядя на него голодными глазами, и не отставала. — Я приезжая. Есть, пить надо.

Знакомец Хоря так и не пришел, и настырная девица утянула Хоря на ближайшую стройку.

— Местечко тихое, никто не побеспокоит, — твердила она.

Она была послушна и ласкова, а самое главное, Хорь не боялся, что его высмеют.