Руссо Рыжий Ястреб подмигивает Чибу и говорит:
- Так ты считаешь, что действительно можно парализовать жизнь всего Лос-Анджелеса одной бомбой?
- Тремя бомбами! - говорит Чиб так громко, чтобы фидеокамера Леграна записала его слова. - Одна под пульт управления на опреснительном заводе, вторая - под дублирующий пульт, третья - на распределитель большой трубы, которая подает воду в резервуар на Двадцатом горизонте.
Пинкертон Легран бледнеет. Он допивает залпом свое виски и заказывает еще порцию, хотя выпил он уже изрядно. Он нажимает кнопку на фидеокамере для срочной передачи сверхсекретной информации. Лампочки мигают малиновым светом в Главном управлении; трезвонит звонок; начальник просыпается так резко, что падает со стула.
Аксипитер тоже все слышит, но остается неподвижным, с мрачным лицом, нахохлившись, похожий на диоритовое изображение ястреба из гробницы фараона. Одна мысль владеет им, его не отвлечь разговорами о затоплении Лос-Анджелеса, даже если начнется их осуществление. Выслеживая Старика, он пришел сюда в надежде использовать Чиба в качестве отмычки к дому. Одна "мышь", как он называет преступников, за которыми гоняется, - одна "мышь" приведет в нору другой "мыши".
- Как думаешь, когда мы сможем приступить к действиям? - спрашивает Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери, писательница-фантаст.
- Примерно через три недели, - отвечает Чиб.
В Главном управлении начальник полиции проклинает Леграна: зачем тот побеспокоил его? Тысячи молодых парней и девиц выпускают пар, сочиняя заговоры, диверсии, убийства, мятежи. Он не понимает, зачем эти юные негодяи ведут подобные разговоры, ведь им выдают все, что надо, и бесплатно. Будь его воля, он побросал бы их в каталажку, чтобы их там попинали для острастки.
- А после всего придется рвануть куда-нибудь в глушь, - говорит Рыжий Ястреб. Его глаза блестят. - Скажу вам, ребята, лучшее в мире - быть свободным человеком, жить в лесу. Там ты по-настоящему личность, а не овца в безликом стаде.
Рыжий Ястреб верит в этот заговор по уничтожению Лос-Анджелеса. Он счастлив, потому что, пребывая в объятиях Матери-Природы, истосковался, хоть и не признается в этом, по интеллектуальному общению. Другие дикари слышат приближение оленя за сто шагов, вовремя замечают гремучую змею в кустах, но они глухи к поступи философской мысли, к шелесту Ницше, распевам Рассела, гоготу Гегеля.
- Необразованные свиньи! - говорит он вслух.
Остальные спрашивают:
- Что?
- Ничего, ребята, послушайте, вам-то хорошо известно, как хорошо жить в лесах. Вы были в Корпусе охраны дикой природы...
- Я был в отряде Д-4, - говорит Омар Руник. - Я подхватил сенную лихорадку.
- Я работал над своей второй диссертацией, - говорит Гиббон Тацитус.
- Я был в оркестре Корпуса, - говорит Сибелиус Амадей Йегуди. - Мы выезжали на природу только давать концерты в лагерях, но это случалось редко.
- Чиб, ты тоже был в Корпусе, тебе нравилось там, правда?
Чиб кивает, но говорит:
- Когда ты в новоамериндах, приходится тратить все свое время на то, чтобы выжить. Мне некогда было рисовать. И кто увидит в лесу мои картины, даже если б у меня и выпала свободная минута. В любом случае такая жизнь не годится для женщины или ребенка.
Рыжий Ястреб явно обижен, он заказывает себе виски, смешанное с по.
Пинкертон Легран не хотел бы прерывать прослушивание, но давление в мочевом пузыре становится невыносимым. Он направляется в комнатку, которая используется в качестве нужника для клиентов. Рыжий Ястреб, у которого отвратительное настроение, вызванное тем, что друзья его не понимают, выставляет ногу. Легран спотыкается, валится вперед, стараясь удержать равновесие. Бенедиктина тоже подставляет ногу. Легран падает лицом на пол. У него больше нет необходимости посещать сортир, разве чтобы помыться теперь.
Все, кроме Леграна и Аксипитера, хохочут. Легран вскакивает, сжав кулаки. Бенедиктина не обращает на него внимания, она направляется к Чибу, подруги следуют за ней. Чиб напрягается. Она говорит:
- Извращенец, скотина! Ты говорил, что засунешь в меня только палец.
- Ты повторяешься, - отвечает Чиб. - Сейчас самое важное: что будет с ребенком?
- Твое какое дело? - спрашивает Бенедиктина. - Насколько тебе известно, ребенок, может быть, и не твой!
- Я бы вздохнул с облегчением, если б он не был моим, - говорит Чиб. - В любом случае нужно учитывать мнение и самого ребенка. Возможно, ему хочется жить, пусть даже с такой матерью, как ты.
- Жить этой жалкой жизнью! - выкрикивает она. - Лучше я сделаю ему одолжение: сейчас иду в больницу и избавляюсь от него. Народный фестиваль - это мой шанс, и из-за тебя я могу упустить его. Теперь мне не добиться большого успеха. Туда соберутся представители фирм со всего мира, а мне не удастся спеть перед ними!
- Ты врешь, - говорит Чиб. - Ты же разодета для выступления.
У Бенедиктины красное лицо; ее глаза широко раскрыты, ноздри раздуваются.
- Ты испортил мне настроение! - кричит Бенедиктина. - Эй, послушайте все этого нытика! Этот великий художник, этот образец достоинства, наш божественный Чиб, у него не встает, пока над ним ртом не поработаешь!