Две трети призрака - [3]

2

Приезжая в Нью-Йорк за рождественскими подарками, Филиппа обычно ждала мужа в баре возле Центрального вокзала, чтобы вместе ехать домой. Сегодня ей повезло. Ее любимый столик оказался свободным, и, усевшись так, чтобы видеть часы и входную дверь, она заказала коктейль с шампанским.

Филиппа всегда старалась брать от жизни все самое лучшее. На плечах у нее была широкая накидка. Огромная черная сумка из крокодиловой кожи великолепно гармонировала с туфельками. Прелестное платье из черного джерси красиво облегало ее изящную фигурку. Шляпка с пестрыми фазаньими перьями и перчатки из мягкой замши дополняли туалет, а завершали его украшения из нефрита и бриллиантов. Даже кошелек, маленький, с золотой петелькой и алмазной пуговкой, напоминал скорее элегантную безделушку, не говоря уж о полированной деревянной сигаретнице, инкрустированной слоновой костью. Искусно вырезанное на ней изображение Аполлона и трех муз повторяло рисунок с аттической вазы.

В каштановых волосах то тут, то там словно вспыхивали отблески огненной губной помады, чуть заметная изумрудная краска на веках придавала серым глазам Филиппы оливковый оттенок. Лицом она напоминала императрицу Евгению на портретах — та же бледность, тот же безупречный овал и утонченный рисунок бровей, тот же восточный разрез глаз, надменный нос и пресыщенный рот.

Наконец появился Тони с двумя пухлыми папками под мышкой и торчащей из кармана газетой, и в глазах Филиппы промелькнуло раздражение. По ее мнению, президент фирмы «Саттон, Кейн и компания» должен был выглядеть совсем по-другому.

В писательскую среду Филиппу привело замужество. Родившись в семье финансового воротилы, она выросла среди владельцев апартаментов на респектабельной Пятой авеню и роскошных коттеджей на Хемптонских озерах, но Филиппу, подобно многим другим представителям третьего поколения, вовсе не интересовал скучный дедовский бизнес. Ее идеалом стала жизнь английской аристократии времен королевы Виктории, а потому привлекали лишь три развлечения: политика, спорт и искусство. Но в этих областях царили профессионалы, и у любителя шанса на успех почти не было. Филиппа попробовала что-то писать, но из этого не вышло ничего путного, кроме знакомства с младшим редактором «Дэниел Саттон и компания» Тони Кейном.

Чего только не делала ее мать, к тому времени овдовевшая, разве только не била дочь, чтобы предотвратить этот мезальянс. И судьба жестоко ей отомстила. Во время кризиса 1929 года она потеряла все состояние и с тех пор полностью зависела от Тони.

Очень скоро Филиппа поняла, что профессиональные писатели гораздо менее интересны в жизни, чем в своих книгах. Самые талантливые из них и, следовательно, самые выгодные для Тони, были, как правило, плохо воспитаны и весьма неприятны в общении. Казалось даже, что их успехи находятся в прямой зависимости от эксцентричности их поведения. В мире ее отца все было наоборот: финансовые воротилы не любили привлекать к себе внимание.

В конце концов, Филиппа, говоря о писателе, стала всегда добавлять слово «несносный». Откуда они приехали, кто их родители? Этого не знал никто. Они напивались на приемах, без конца просили денег, запутывались в любовных интригах и вслух рассуждали о вещах, о которых не принято упоминать в приличном обществе. И даже редкий блеск гениальности не оправдывал их в глазах Филиппы. С точки зрения финансовой эти люди тоже не вызывали доверия: сегодня они банкроты, завтра — принцы, а послезавтра?.. Даже превратившийся в процветающего издателя собственный муж казался ей авантюристом. Во-первых, он ничего не откладывал на черный день, тратил все, что зарабатывал. Во-вторых, постоянное общение с «несносными» сказалось — и не могло не сказаться — на нем тоже.

Из идеалов юности Филиппа сохранила только преклонение перед талантом. Человеку, которого все считали талантливым, она могла простить и эксцентричность, и даже вульгарность. Но обычная в кругу Тони эксцентричность без таланта была ей невыносима.

— Привет, Фил! — сказал Тони и, бросив папки с бумагами, пальто и шляпу в свободное кресло, уселся напротив жены. — Ну и денек! Мне двойной дибсон, — бросил он официанту.

Закурив сигарету, Тони принялся осторожно сквозь дым разглядывать жену. Глаза его оставались такими же ярко-голубыми, как в юности, хотя за последнее время Тони сильно обрюзг и в его светлых волосах заблестела седина.

— Ну, Тони, что случилось?

— Ничего. Просто у меня был тяжелый день и…

— Дорогой мой, я, кажется, не первый день твоя жена, и ты меня не проведешь. Надеюсь, ты не будешь просить о невозможном. Ну же, кто он? Очередное пугало из-за железного занавеса? Автор очередных «Двадцати лет в стране рабов»? В последний раз, помнится, у нас пропали чайные ложки. И не тогда ли был разбит бабушкин фарфоровый чайник?

— Да нет, совсем не то, — нетерпеливо ответил Тони, принимаясь за коктейль. — У Амоса неприятности.

— У Амоса? Ну что у него еще? — раздраженно спросила Филиппа. — Ты возишься с ним, как нянька. Даже дом ему купил поближе к нам. А он такой скучный.

— Но тебе ведь нравятся его книги, — возразил Тони.