Чипсайд - [3]

Шрифт
Интервал

Бев недоумевала, почему бы не нанять на службу вдвое больше юристов за ползарплаты: деньги, мол, все равно выйдут неплохие, зато у людей останется время на что-то другое. Но она просто не понимала, что между работой и личной жизнью нельзя установить идеальное равновесие. Вот в чем вся штука! Нельзя быть собранным и беззаботным одновременно. Либо ты принимаешь правила игры и вкалываешь по четырнадцать часов в день, либо нет. Конечно, какая-то жизнь вне работы есть и у юристов. Но если ты думаешь, что тебе никогда не придется жертвовать вечерами или выходными, ты сильно ошибаешься!

— Знаешь басню про муравья и стрекозу, Сэм? — спросил я.

— Да, — буркнул он. — Отец рассказывал.

— Ну вот, — сказал я. — Видишь? Итак, вернемся к нашему туристу со сломанной ногой.

— Дебил.

Кажется, мы зашли в тупик, но мне пока не хотелось обсуждать самую банальную юридическую проблему — можно ли оправдать съедение юнги.

Мне хотелось объяснить парню, что все дело в отношении. Тут нужны решимость и боевой дух, а может быть, даже отвага. Как у регбиста, который прямо на поле вправляет себе выбитое колено и продолжает игру.

— Какой вид спорта тебе нравится? — спросил я.

— Никакой.

Оно и видно, мелькнуло у меня в голове.

Нашим родителям было проще: уверенность в завтрашнем дне, безработица почти на нуле. Ты не слишком напрягался и получал достаточно. Еще и нормальную пенсию в перспективе! Эх, было времечко… Но теперь все иначе, и я хотел, чтобы Сэм понял это, пока мы не вышли из ресторана. Теперь никто не работает спустя рукава, даже в госсекторе.

Нечего жадничать, говорила Бев; мы родились в стране с бесплатными школами и здравоохранением, дальше тоже все сложилось неплохо, так что давай уедем из Лондона и будем жить в свое удовольствие. Она хотела, чтобы я бросил Сити и работал в провинции — оформлял бы себе потихоньку всякие завещания и сделки с недвижимостью, только она не понимала, что нынче и в мелкой конторе не расслабишься. Все сознают, что к прежней стабильности мы уже не вернемся, а ведь когда-то она была непременным спутником нашей профессии.

Кроме того, в провинции я быстро заскучал бы.



«После какого-то уровня чем больше человек зарабатывает, тем меньше я его уважаю», — заявила Бев. Смешно! «Ну и что это за уровень?» — спросил я. «Комфортной адекватности», — ответила она. Это была наша семейная шутка: когда ее бабка из Кэтфорда хотела выяснить, хватает ли нам денег на еду, она спрашивала: а заработок у вас адекватный для комфорта? В ту пору, когда у нас еще не было детей, мы часто навещали ее по воскресеньям, приезжали на обед или чай.

Слава богу, в Лорен нет ничего общего со старыми хиппи. Уж у нее-то котелок в полном порядке!

Бев решила взвалить все бремя экономического неравноправия, всю вину за тотальную алчность на свои плечи. Как будто так не было испокон веку! Любая нормальная женщина гордилась бы тем, чего мы достигли. Причем без всякого наследства — от наших родных мы и гроша ломаного не получили. А вот у Лорен здоровое чувство самоуважения. Может, это поколенческое.

Развод — малоприятная вещь. Какое там! Даже удивительно: столько лет прошло, а до сих пор саднит. Но жизнь продолжается.

Официант принес большое мясистое крыло ската для меня и маленький подгорелый тостик с сыром для моего спутника.

— Ты уверен, что больше ничего не хочешь? — спросил я. — Фигуру бережешь, что ли?

Он снова залился отчаянным багрянцем.

— Не люблю рыбу, — пробормотал он, с отвращением покосившись на мою тарелку.

— А зря.

Надо мне было угостить его сандвичем в подвальчике Сент-Мэри-ле-Боу, да и дело с концом. Тогда я показал бы ему, как старинные церкви гнездятся между небоскребами Сити, как церковь Рена словно баюкает на сгибе локтя офисный блок. Показал бы статую Правосудия на крыше Олд-Бейли — ту самую, с мечом в правой руке и весами в левой. Наверное, от этого было бы больше толку, чем от такого разговора.

— Ну ладно, — сказал я, — вернемся к нашим туристам.

Он обреченно посмотрел на меня.

— Произошло там, разумеется, следующее. Некто — назовем его туристом номер один — забрался в грузовик первым. Чтобы спрятаться от дождя, он решил залезть в пустой гроб и накрыться крышкой. Потом он услышал, как машина остановилась, чтобы подобрать второго попутчика — о нем мы уже говорили, назовем его туристом номер два, — но не стал вылезать из гроба, поскольку снаружи еще лило вовсю. Затем, спустя некоторое время, дождь пошел на убыль, первый турист сдвинул крышку, и мы знаем, что случилось дальше.

— Ага, второй сломал ногу.

— Так что ты думаешь на этот счет?

— Турист номер два — дебил, — сказал Сэм. — А турист номер один — шизик. В гроб залез!

— Ну и что? Он сказал бы, что это просто разумный поступок. Если у тебя не хватает ума спрятаться от дождя…

— Если уж ему так не хотелось мокнуть, подождал бы крытого грузовика.

— А он вот не подождал, — отрезал я.

Юристы вроде меня — те, что выросли на сериале «Королевский суд», — мечтали специализироваться по уголовному праву. Ха! Теперь мы говорим друг другу, что хотим защищать права человека. Ха и еще раз ха! Конечно, мы растеклись кто куда — в налогообложение, в разрешение споров или коммерческую собственность.


Рекомендуем почитать
Малые святцы

О чем эта книга? О проходящем и исчезающем времени, на которое нанизаны жизнь и смерть, радости и тревоги будней, постижение героем окружающего мира и переполняющее его переживание полноты бытия. Эта книга без пафоса и назиданий заставляет вспомнить о самых простых и вместе с тем самых глубоких вещах, о том, что родина и родители — слова одного корня, а вера и любовь — главное содержание жизни, и они никогда не кончаются.


Предатель ада

Нечто иное смотрит на нас. Это может быть иностранный взгляд на Россию, неземной взгляд на Землю или взгляд из мира умерших на мир живых. В рассказах Павла Пепперштейна (р. 1966) иное ощущается очень остро. За какой бы сюжет ни брался автор, в фокусе повествования оказывается отношение между познанием и фантазмом, реальностью и виртуальностью. Автор считается классиком психоделического реализма, особого направления в литературе и изобразительном искусстве, чьи принципы были разработаны группой Инспекция «Медицинская герменевтика» (Пепперштейн является одним из трех основателей этой легендарной группы)


Веселие Руси

Настоящий сборник включает в себя рассказы, написанные за период 1963–1980 гг, и является пер вой опубликованной книгой многообещающего прозаика.


Вещи и ущи

Перед вами первая книга прозы одного из самых знаменитых петербургских поэтов нового поколения. Алла Горбунова прославилась сборниками стихов «Первая любовь, мать Ада», «Колодезное вино», «Альпийская форточка» и другими. Свои прозаические миниатюры она до сих пор не публиковала. Проза Горбуновой — проза поэта, визионерская, жутковатая и хитрая. Тому, кто рискнёт нырнуть в толщу этой прозы поглубже, наградой будут самые необыкновенные ущи — при условии, что ему удастся вернуться.


И это тоже пройдет

После внезапной смерти матери Бланка погружается в омут скорби и одиночества. По совету друзей она решает сменить обстановку и уехать из Барселоны в Кадакес, идиллический городок на побережье, где находится дом, в котором когда-то жила ее мать. Вместе с Бланкой едут двое ее сыновей, двое бывших мужей и несколько друзей. Кроме того, она собирается встретиться там со своим бывшим любовником… Так начинается ее путешествие в поисках утешения, утраченных надежд, душевных сил, независимости и любви.


Двенадцать обручей

Вена — Львов — Карпаты — загробный мир… Таков маршрут путешествия Карла-Йозефа Цумбруннена, австрийского фотохудожника, вслед за которым движется сюжет романа живого классика украинской литературы. Причудливые картинки калейдоскопа архетипов гуцульского фольклора, богемно-артистических историй, мафиозных разборок объединены трагическим образом поэта Богдана-Игоря Антоныча и его провидческими стихотворениями. Однако главной героиней многослойного, словно горный рельеф, романа выступает сама Украина на переломе XX–XXI столетий.