Когда Джервэз вышел, багровый солнечный свет, предвестник надвигавшейся грозы, покрывал, словно маска, море и землю.
Единственным ясным воспоминанием Джервэза была склоненная головка Филиппы, золотистые волосы которой сияли, смешиваясь с волосами Арчи… и жест Арчи, которым он приложил свою щеку к ее щеке, и как он глубоко вздохнул.
Наконец, грянул гром, и солнце померкло, как потушенный факел, так же внезапно, так же окончательно…
Гром испугал Арчи. Он поднял голову и улыбнулся Филиппе; его голос уже звучал яснее.
— Знаешь что, дорогая? — сказал он важно. — Мне кажется, что я мог бы съесть яйцо, поджаренную булочку и немного варенья.
Филиппа упала на колени и обняла его. Они одновременно говорили и смеялись дрожащим смехом, сквозь слезы, а затем Филиппа, бросаясь к спиртовке, воскликнула:
— Ах, Арчи, неужели это правда? Арчи, я так люблю тебя… так люблю!..