Братья - [75]

Шрифт
Интервал

– А, вы нашли Аветисян. Мне кажется, что армян прямо-таки притягивает друг к другу, – сказала Ками, спускаясь по лестнице.

– Это подделка? – спросил Аво.

– Знаете ли, вы мне сейчас напомнили ту скотину, на которую я наорала несколько минут назад. С подделками покончено давным-давно. Все, что вы тут видите, – подлинники.

Аво был несколько смущен поведением женщины, но когда она вышла к нему, затянув волосы точь-в-точь, как это делал Терри Крилл, он успокоился настолько, что смог сформулировать цель своего визита. Он хотел бы вернуться в Армению после многолетнего отсутствия. Он будет пробираться на родину через Турцию, и ему нужны документы для перехода границы. А Ками, как он слышал, как раз может ему в этом помочь.

Женщина даже не спросила его, откуда он вообще взялся, как попал в Мерсин. Она ни о чем не спрашивала. То ли из-за своего вольного артистического духа, то ли из-за общей культурной реальности, то ли из-за опасной наивности… Аво не мог сказать определенно. Он восхитился тем, с какой легкостью Ками повернулась и, сделав ему знак следовать за ней, направилась к телефону, попутно объясняя, что в мастерской всегда требуется физическая сила для работы с довольно тяжелыми произведениями искусства, которые то привозят, то забирают заказчики. При этом нужна не просто сила, но еще и аккуратность. К тому же, добавила она, хоть денег много тут не заработать, этого будет вполне достаточно, чтобы пересечь всю страну. Рядом с галереей имеется квартира, которую он может снять наполовину дешевле, чем любую другую в городе. Еще Ками добавила, что будет очень признательна Аво за то, что он сможет помочь ей.

– А вот когда вы заработаете достаточно денег, – закончила она, – я сделаю нужные бумаги.

Согласился бы Аво на это, знай он сразу, что ему придется провести в Мерсине целых два года? Время, как и газ, казалось, приняло форму предоставленного ему сосуда, но эти два года с Ками пролетели куда быстрее, чем те же два года с Терри и уж тем более быстрее часов, проведенных в доме Мартика.

Его работа по большей части была довольно однообразна: погрузка и разгрузка машин, переговоры с недовольными художниками и покупателями. Но Аво гордился тем, что ему удавалось сочетать свою силу и аккуратность при обращении с произведениями искусства (и это, кстати, напомнило наставления Терри о поведении на ринге с соперником). Он восхищался талантами Ками – принесут ей, к примеру, статую кота с отбитым ухом, а через пару недель заказчик забирает свое сокровище с целым ухом – каждая шерстинка на месте. Ему нравилось, как настойчиво она изучала объект реставрации – крутила его так и сяк, чтобы понять все в деталях; как тщательно изучала смысл каждого мазка на картине, едва не прижимаясь лицом к холсту. Он любил просто так поболтать с Ками, отпуская шуточки – например, он утверждал, что у его отца на родине были точно такие же желтые панталоны, как и у танцора на полотне. Все это было довольно глупо, зато заставляло Ками смеяться, отчего в комнате становилось как-то светлее. Она тоже могла пошутить – например, когда Аво сказал, что у него были такие же длинные седые волосы, как у нее, но он сбрил их, она тут же ответила, что подумывает об этом.

Аво общался с посредниками – хорошо одетыми людьми в очках, молодыми и старыми. Они вели себя вежливо, если не сказать – жалостливо, когда спрашивали про шрам, но Аво отвечал, что лучше вернуться к теме искусства. Ему и в самом деле нравилось изучать искусство, хотя в голове все равно мало что оседало. Это, конечно, было связано со странной, непонятной дружбой, которая завязалась у него с Ками, – дружбой временной, что оба знали, но оттого честной и открытой, дружбой, которую нельзя было ни понять, ни объяснить. До этого самым близким его другом в этом смысле был Терри Крилл, только Аво никогда не заговаривал с ним о своих планах на отъезд. И одной из положительных сторон его встречи с Рубеном было то обстоятельство, что он был избавлен от необходимости прощаться с Терри.

Хотя Ками ни разу не задавала ему вопросов о его прошлом, через несколько месяцев они знали друг о друге все. Ками подробно, ничего не утаивая, рассказала историю о своих отношениях с тем самым греком, с которым Аво познакомился на «Мудреце», а Аво, в свою очередь, поведал ей о смерти своих родителей и еще много историй: о похождениях с Терри Криллом в Америке, о Гиле, а главное, о Мине – причине его желания вернуться домой.

Однажды во время работы по оформлению очередной выставки Ками вдруг присела на ступеньку и сказала:

– Ты-то еще молод, а вот я дожила до тех лет, что уже не могу не думать о том наследии, которое оставлю после себя. Это горько и слишком сентиментально, но это так. Никак не могу отделаться от этих мыслей.

– Но ты даешь художникам пространство для самовыражения, – отважился сказать Аво.

Ками буркнула что-то одобряющее, но тут же отвернулась от него и снова принялась за работу, показав, что разговор на эту тему завершен.

С тех пор Аво постоянно ломал себе голову над вопросом – как правильно нужно было ей ответить? Он сразу заскучал по Мине, наследие которой было связано с ним, а его – с нею. Наследие имеет общую с другими природу, рассуждал он, а поскольку Ками была неразрывно связана с художниками, то он и дал ей такой ответ.


Рекомендуем почитать
Голубой лёд Хальмер-То, или Рыжий волк

К Пашке Стрельнову повадился за добычей волк, по всему видать — щенок его дворовой собаки-полуволчицы. Пришлось выходить на охоту за ним…


Четвертое сокровище

Великий мастер японской каллиграфии переживает инсульт, после которого лишается не только речи, но и волшебной силы своего искусства. Его ученик, разбирая личные вещи сэнсэя, находит спрятанное сокровище — древнюю Тушечницу Дайдзэн, давным-давно исчезнувшую из Японии, однако наделяющую своих хозяев великой силой. Силой слова. Эти события открывают дверь в тайны, которые лучше оберегать вечно. Роман современного американо-японского писателя Тодда Симоды и художника Линды Симода «Четвертое сокровище» — впервые на русском языке.


Боги и лишние. неГероический эпос

Можно ли стать богом? Алан – успешный сценарист популярных реалити-шоу. С просьбой написать шоу с их участием к нему обращаются неожиданные заказчики – российские олигархи. Зачем им это? И что за таинственный, волшебный город, известный только спецслужбам, ищут в Поволжье войска Новороссии, объявившей войну России? Действительно ли в этом месте уже много десятилетий ведутся секретные эксперименты, обещающие бессмертие? И почему все, что пишет Алан, сбывается? Пласты масштабной картины недалекого будущего связывает судьба одной женщины, решившей, что у нее нет судьбы и что она – хозяйка своего мира.


Княгиня Гришка. Особенности национального застолья

Автобиографическую эпопею мастера нон-фикшн Александра Гениса (“Обратный адрес”, “Камасутра книжника”, “Картинки с выставки”, “Гость”) продолжает том кулинарной прозы. Один из основателей этого жанра пишет о еде с той же страстью, юмором и любовью, что о странах, книгах и людях. “Конечно, русское застолье предпочитает то, что льется, но не ограничивается им. Невиданный репертуар закусок и неслыханный запас супов делает кухню России не беднее ее словесности. Беда в том, что обе плохо переводятся. Чаще всего у иностранцев получается «Княгиня Гришка» – так Ильф и Петров прозвали голливудские фильмы из русской истории” (Александр Генис).


Блаженны нищие духом

Судьба иногда готовит человеку странные испытания: ребенок, чей отец отбывает срок на зоне, носит фамилию Блаженный. 1986 год — после Средней Азии его отправляют в Афганистан. И судьба святого приобретает новые прочтения в жизни обыкновенного русского паренька. Дар прозрения дается только взамен грядущих больших потерь. Угадаешь ли ты в сослуживце заклятого врага, пока вы оба боретесь за жизнь и стоите по одну сторону фронта? Способна ли любовь женщины вылечить раны, нанесенные войной? Счастливые финалы возможны и в наше время. Такой пронзительной истории о любви и смерти еще не знала русская проза!


Крепость

В романе «Крепость» известного отечественного писателя и философа, Владимира Кантора жизнь изображается в ее трагедийной реальности. Поэтому любой поступок человека здесь поверяется высшей ответственностью — ответственностью судьбы. «Коротенький обрывок рода - два-три звена», как писал Блок, позволяет понять движение времени. «Если бы в нашей стране существовала живая литературная критика и естественно и свободно выражалось общественное мнение, этот роман вызвал бы бурю: и хулы, и хвалы. ... С жестокой беспощадностью, позволительной только искусству, автор романа всматривается в человека - в его интимных, низменных и высоких поступках и переживаниях.