Стенли ЭЛЛИН
ДОМАШНИЙ СПЕКТАКЛЬ
– ТЕПЕРЬ УЖЕ БЛИЗКО, – сказал голос.
Он летел. В каменно-холодную тьму, вверх ногами, а руки раскинуты в этой позе он и упал. Если бы только знать, что там, внизу, и приготовиться, будет не страшно. А так он всего лишь летящий в яму жалкий трус: разум страшится встречи с неизбежным, в то время как беспомощное тело к нему приближается.
– Хорошо, – услышал он издалека, будто кто-то спокойно и весело говорил с ним из глубины. – Очень хорошо.
Он открыл глаза. Яркий свет неожиданно больно ослепил его; прищурившись, он увидел стоящих вокруг людей и сквозь молочную пелену взгляды, устремленные на него. Он лежал на спине и, услышав шелест подложенных подушек, вдруг понял, что находится на хорошо знакомом диване. Пелена уже рассеивалась, а с ней и страх. Все тот же старый дом в Ньяке, та же гостиная, тот же Утрилло на стене, та же люстра над головой. “ВСЕ ТО ЖЕ САМОЕ, – с горечью подумал он, – даже лица”.
Ханна со слезами на глазах – пускает их, как воду из крана; она так сжала его пальцы, что они онемели. Материнский инстинкт у нее, несомненно, развит, но вымещается-то все на нем... Эйбл Рот с сигарой во рту (даже в такую минуту – с дымящейся сигарой!) и беспокойством во взоре. Эйбл – это был его первый успешный спектакль за пять лет беспокоился о своем капитале... И чета Тэйеров, Бен и Гарриет, с плебейскими манерами... И Джейк Холл... И Томми Мак-гоуэн... Все старые знакомые, знакомые до отвращения.
Но был и один незнакомец. Невысокий плотный мужчина, замечательно лысый, а клочки седоватых волос лишь слегка оттеняли его сияющий череп. С интересом взирая на Майлса, он машинально тер лысину и добродушно кивал.
– Как вы себя сейчас чувствуете? – спросил он.
– Не знаю, – ответил Майлс. Он вырвал у Ханны руку, осторожно попытался принять сидячее положение, но острая боль, как раскаленная добела игла, пронзила ему ребра. Сквозь всхлипы Ханны Майлс почувствовал глубоко внутри пальцы незнакомца: уверенные движения ослабляли боль, она таяла, как весенний снег.
– Вот видите? – сказал мужчина. – Ничего страшного. Ничего.
С помощью ног Майлс сел, сделал глубокий вдох, потом еще один.
– Что-то с сердцем, – сказал он. – Такая боль...
– Нет, нет, – ответил мужчина. – Знаю, что вы думаете, но, поверьте мне, дело не в этом. – И затем, словно давая отгадку, добавил:
– Я доктор Маас. Доктор Виктор Маас.
– Просто чудо, дорогой, – сдерживая дыхание, вклинилась Ханна, что доктор Маас тебя нашел и принес сюда. Он просто ангел. Если бы не он...
Майлс взглянул на нее, потом на других – все стояли и внимательно на него смотрели.
– Ну, – спросил он, – так что со мной ВСЕ-ТАКИ было? Что? Сердце?
Удар? Потеря памяти? Ради Бога, я ведь не ребенок, не надо играть.
Эйбл Рот передвинул сигару из левого угла рта в правый.
– По-моему, справедливо, а доктор? Человек провел четверть часа на холоде, так имеет он право узнать, что с ним? Может, устроить ему сейчас обследование, измерить давление и все такое? Всем нам спокойнее станет.
Майлс почувствовал облегчение, но ему стало еще легче, когда он вспомнил, что припас для Эйбла Рота.
– Может, и станет, Эйбл, – сказал он. – Особенно если продать все билеты на шестнадцать недель вперед и повесить табличку “сидячих мест нет”. Нашел золотую жилу и черпаешь из нее восемь вечеров в неделю, пока я еще могу махать лопатой.
Эйбл покраснел.
– Ну, знаешь, Майлс, – обиделся он, – то, что ты говоришь...
– Да, – подхватил Майлс, – так что я говорю?
Тут, покачав головой, вступил Бен Тэйер, медленно и торжественно.
– Если бы ты хоть секунду не лез на рожон, Майлс, – затянул он, если бы попытался понять...
– Прошу вас, – вмешался доктор Маас. – Прошу вас, джентльмены, – с укором добавил он. – Хочу, чтоб вы знали только одно. На самом деле я вовсе не медик и мои интересы лежат, так сказать, больше в области психиатрии. Правда, я, конечно, мог бы, как вы предложили, его осмотреть, но такого желания у меня сейчас нет. И, к радости мистера Оуэна, должен заявить, что обследование ему и не требуется. Даю слово.
– А доктору Маасу, без сомнения, можно верить, – заключил Майлс.
Осторожно согнув ноги в коленях, он встал и заметил на лицах окружающих облегчение. – Будьте как дома, доктор, и пройдите-ка вон туда. К буфетной стойке. За еду не ручаюсь, но выпивка там весьма недурна.
Доктор усмехнулся и стал удивительно похож на пухлого непослушного мальчугана.
– Восхитительное предложение, – ответил он и немедля направился к стойке.
Эйбл последовал за ним, и Майлс увидел: прежде чем доктор дошел до нее, сигара Эйбла едва не обожгла ему ухо. Эйбл проводил на кушетке психоаналитика три часа в неделю и по крайней мере еще столько же у своего прилизанного и упитанного врача с Парк-авеню, обрушивая на него потоки пугающих и нерегулярно проявляющихся симптомов. “Доктор Маас, подумал не без сочувствия Майлс, – кажется, попался, а ведь он и не подозревает”.
Все, кроме Ханны, уже отошли от дивана и исчезли в людском водовороте. Она с ужасом продолжала сжимать его пальцы.
– Ты УВЕРЕН, что тебе лучше? – спросила она. – Знаешь, если ты что-то чувствуешь, скажи мне.
