– Даниил Семенович, работая над своими книгами, вы наверняка встречались со многими учеными. Вспомните, пожалуйста, самые памятные для вас встречи.
– Памятны встречи с Ландау, с Таммом, с Тимофеевым-Ресовским… О живых – не говорю… Многое зависело от обстоятельств, при которых такие встречи происходили…
– А бывали необычные обстоятельства?
– Довольно необычно, будучи еще студентом, познакомился я у друзей со Львом Давидовичем Ландау. Был я тогда зеленым юнцом, учился на втором курсе, но имел собственные «теории» о разных вешах. Не понимая масштаба этого человека, я вел себя по-мальчишески вольно, азартно настаивал на каких-то глупостях. Стыдно вспоминать! Ландау был неумолим и высмеивал меня. Теперь-то я знаю, что, когда встречаешься с необыкновенным человеком, лучше побольше молчать и повнимательней слушать.
Большое впечатление производит иногда их совершенно неотразимый способ просто рассказывать о сложнейших ‘вещах. Двадцать с лишним лет собирается в Центральном доме литераторов регулярный семинар «Писатель и современная наука». (Увы – собирался! Так же как отошел в небытие замечательный сборник «Писатели рассказывают о науке», членом редколлегии которого и постоянным автором был Даниил Семенович. – Е.М.). Ландау, Тамм, Тимофеев-Ресовский. Астауров, Энгельгардт и многие другие большие ученые выступали на этом семинаре. И порою писатели зачарованно слушали их мастерские рассказы о весьма мудреных открытиях, учась смелой простоте и выразительности их языка.
Помню, однажды я спросил покойного ныне теоретика А. Компанейца, как «на пальцах» – без формул – объяснить закон сложения скоростей в теории относительности. Он ответил: «Я этого не умею. Все умеет объяснять на пальцах только Яков Борисович Зельдович!». Писатели по меньшей мере дважды убедились, что это правда, когда академик Зельдович рассказыал на нашем семинаре о черных дырах и кварках…
Как-то на одном из наших писательских семинаров И.Е. Тамм рассказывал о расшифровке кода наследственности. Потрясенный этим научным событием, он старался передать прежде всего свое удивление и восхищение открывшимся. Конечно, в отличие, скажем, от квантовой механики, тут можно было легко привлечь в рассказ зримые модели. И все-таки, думается, биологи не рассказали бы так о достигнутом успехе, как это сумел сделать физик-теоретик. Тамму не надо было оглядываться на коллег- генетиков. Они просто не были его коллегами.
Но не только для писателей встречи с учеными необыкновенны и поучительны. Я заметил, что и ученые, пытаясь прозрачно и образно говорить о сложных вещах, в случае удачи сами испытывают громадное удовлетворение, что они были поняты.
– Недавно я беседовал с Ярославом Головановым, он считает, что не все поддается популяризации, и привел печальный пример, когда у него не получился материал о работах Ландау. А как вы считаете, можно ли популярно рассказать обо всем на свете?
– Году в 1960-м я писал о беседе с Ландау в «Литературной газете». Он рассказывал о своих идеях построения современной теории элементарных частиц. Очерк назывался «Это вам покажется странным…». Как-то я ухитрился главное изложить-изобразить доступно. Но для этого мне понадобился старый, хорошо известный дуализм «волна – частица». Принес Льву Давидовичу гранки на визирование, а он мне: «Вот это (о дуализме) – выкиньте. Все остальное точно. Охотно завизирую, но это надо удалить». Я, конечно, стал защищаться. Говорил, что читательскому воображению нужно опираться хоть на какие-то – пусть иллюзорные! – физические реалии. А в ответ слышал одно: «Волна – частица – это обман трудящихся. Для разговора за чаем годится, но в статье выглядит вульгарно. Ведь есть формулы – они прекрасно все объясняют!». Тогда я заговорил о необычности совмещения несовместимого – о том, что древние греки в своей поэзии называли оксюмороном. Осознаваемая необычность представлений притягательна – она трогает и волнует читателя. «Недаром еще Бор…» – сказал я. – «Ну, знаете, что дозволено Бору, то не дозволено…» – возмутился Ландау. Однако, в конце концов, он сменил гнев на милость: «Ладно, оставляйте! Но пусть это будут ваши слова, а не мои…».
Занятия наукой, как известно, часто переплетаются с другими увлечениями. У математика из Дубны Николая Ершова прошла уже не одна выставка его рисунков. И хотя иллюстрировать печатные издания ему не приходилось, нам показалось, что его произведения очень точно отражают особенности мышления людей, о которых идет речь в публикуемых текстах.
– Как вы считаете, сегодняшний день науки, который открывает все новые области и направления, дробит целое, уменьшает роль отдельных ученых, – не наступает ли он «на горло песне» научного писателя и публициста?
– Ландау любил повторять высказывание Макса Планка о том, что новые идеи вовсе не побеждают старые, но просто умирают носители старых идей, а им на смену приходят молодые люди, для которых старые идеи – это уже арифметика.
Одна из главных трудностей растолковывания нового вот в чем: пока оно создается, очень сложно отделить принципиально важное от второстепенного. Все кажется равно существенным. По крайней мере, со стороны. Новые построения так глубоко уходят корнями в искания, которые десятилетиями были бесплодными, что для понимания достигнутого необходима громадная осведомленность. Как преодолеть эту трудность, не ожидая, пока новое станет классикой? Не знаю. Впору только одно – чтобы быть понятным, популяризатору необходимо привлекать массу материала, который, возможно, и оказался несостоятельным, но зато рисует драматическую историю научных исканий.