Зейнаб - [2]
Следует обратить внимание и на то, что египетские просветители и их единомышленники в других арабских странах борются также и против феодальных пережитков в повседневной жизни. В частности, очень много внимания уделяется вопросам семейного уклада и положения женщины: эти вопросы играют свою роль и в решении проблемы воспитания молодого поколения в новом, гражданском духе.
Естественно, что все новые веяния должны были найти то или иное отражение в литературе. Во второй половине XIX века широкое развитие получает публицистика, пронизанная просветительскими и освободительными идеями. В поэзии складывается направление, которое можно назвать классическим; для него характерно обращение к патриотической и гражданской тематике, стремление подражать суровому духу старинных героических поэм. По аналогичному пути следует и зародившаяся в середине XIX века драматургия.
В прозе также возникают новые жанры: назидательно-философская, или нравоучительная, повесть в просветительском духе, обычно с условным сюжетом, иллюстрирующим тот или иной тезис автора, и исторический роман, вызванный к жизни стремлением к возрождению былой славы арабского Востока и воспитывающий в читателях патриотические настроения. Появляются пока еще робкие тенденции к изображению в повестях и рассказах современной реальной жизни.
Национальный подъем начала XX века накладывает на литературу новый отпечаток. Если в XIX веке антиимпериалистическая борьба велась прежде всего под лозунгом всемусульманского единства, то теперь в Египте на первое место выдвигается лозунг национальный. Вожди освободительной борьбы стремятся к консолидации патриотических сил страны; апеллируя к национальному чувству египтянина, они напоминают ему уже не только о временах «демократического» раннего ислама, но и о былом величин древнего, фараонского Египта — Египта его «прямых предков».
В литературе зарождается тенденция к «египтизации» — обращению к чисто египетским темам и сюжетам, героям из повседневной народной жизни. Носитель этой тенденции — патриотическая молодежь, европейски образованная, но европейское господство отвергающая, стремящаяся к созданию новой литературы «на уровне Запада», но в то же время подлинно арабской, от Запада не зависящей. Под «уровнем Запада» понимается критический реализм, который шел на смену арабской просветительской литературе второй половины XIX века. Своими учителями молодые арабские писатели считали Мопассана, Чехова, Тургенева.
Через несколько лет после первой мировой войны основоположник египетской реалистической новеллы Махмуд Теймур (р. в 1894 г.), достаточно знакомый уже советским читателям своими рассказами и повестями[1], так сформулирует в предисловии к своему первому сборнику рассказов реалистические принципы литературы и задачи, стоящие перед молодым поколением писателей: «Позор нам, что у нас, в начале нашего возрождения, нет литературы египетской, которая говорила бы нашим языком, выражала бы наши воззрения и чувства, правдиво описывала бы наше общество. Такая литература, по‑моему, самое главное, к чему мы должны приложить усилия в нашем новом возрождении».
Но пока, в предвоенные годы, этого определения задач литературы еще нет, еще не до конца выкристаллизовались стремления к египтизации: они словно носятся в воздухе, бродят в умах, и первый, кому удается воплотить их реально, — это Мухаммед Хусейн Хайкал, автор романа «Зейнаб».
«Зейнаб» считается первым египетским реалистическим романом. Строго говоря, это еще не в полном смысле слога критический реализм, к великолепным образцам которого мы привыкли, читая русских и европейских классиков XIX века. Читатель заметит у Хайкала и многое от назидательной просветительской повести, и определенные черты сентиментализма — сочетание чувствительного с рациональным, которое напомнит нам скорее европейский XVIII век — «Павла и Виргинию» Бернардена де Сен‑Пьера или «Бедную Лизу» Н. М. Карамзина. Этому не следует удивляться: стоит только вспомнить особенности исторического развития Египта и представить себе, что его литература в новое время развивается с опозданием, но ускоренными темпами, поэтому все стадии в ней сдвинуты. Забегая вперед, скажем, что для Хайкала в XX веке, так же как и для Карамзина в XVIII, важно было доказать, что «и крестьянка любить умеет». Однако, читая «Зейнаб», мы увидим, что это не механический сколок с европейских образцов XVIII века, а произведение национально-арабское, специфичное для Египта XX века. Но об этом несколько позже. Обратимся сначала к автору романа.
Мухаммед Хусейн Хайкал (1888–1956) — один из представителей той самой молодой интеллигенции, которая, будучи воодушевлена национальной идеей, помышляла о египтизации литературы. Он родился в деревне, в помещичьей семье, кончил в Каире среднюю школу, затем (в 1909 г.) — Высшую юридическую школу. Уже в студенческие годы Хайкал пробует свои силы в журналистике: он печатает статьи на политические, социальные и моральные темы в либеральной газете «Аль‑Джарида» («Газета»), вокруг которой группировалась в начале века передовая литературная молодежь. По окончании юридической школы Хайкал едет на три года за границу — заканчивать образование в Сорбонне. В Париже он не только занимается юридическими науками, но и много читает, пытается писать сам. Именно там и была в 1910 году начата «Зейнаб».

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.

Доминик Татарка принадлежит к числу видных прозаиков социалистической Чехословакии. Роман «Республика попов», вышедший в 1948 году и выдержавший несколько изданий в Чехословакии и за ее рубежами, занимает ключевое положение в его творчестве. Роман в основе своей автобиографичен. В жизненном опыте главного героя, молодого учителя гимназии Томаша Менкины, отчетливо угадывается опыт самого Татарки. Подобно Томашу, он тоже был преподавателем-словесником «в маленьком провинциальном городке с двадцатью тысячаси жителей».

Свобода — это круг нашего вращенья, к которому мы прикованы цепью. Притом что длину цепи мы определяем сами — так сказал Заратустра (а может, и не он).

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.

Каждый роман Анны Михальской – исследование многоликой Любви в одной из ее ипостасей. Напряженное, до боли острое переживание утраты любви, воплощенной в Слове, краха не только личной судьбы, но и всего мира русской культуры, ценностей, человеческих отношений, сметенных вихрями 90-х, – вот испытание, выпавшее героине. Не испытание – вызов! Сюжет романа напряжен и парадоксален, но его непредсказуемые повороты оказываются вдруг вполне естественными, странные случайности – оборачиваются предзнаменованиями… гибели или спасения? Возможно ли сыграть с судьбой и повысить ставку? Не просто выжить, но сохранить и передать то, что может стоить жизни? Новаторское по форме, это произведение воспроизводит структуру античного текста, кипит древнегреческими страстями, где проза жизни неожиданно взмывает в высокое небо поэзии.

Hе зовут? — сказал Пан, далеко выплюнув полупрожеванный фильтр от «Лаки Страйк». — И не позовут. Сергей пригладил волосы. Этот жест ему очень не шел — он только подчеркивал глубокие залысины и начинающую уже проявляться плешь. — А и пес с ними. Масляные плошки на столе чадили, потрескивая; они с трудом разгоняли полумрак в большой зале, хотя стол был длинный, и плошек было много. Много было и прочего — еды на глянцевых кривобоких блюдах и тарелках, странных людей, громко чавкающих, давящихся, кромсающих огромными ножами цельные зажаренные туши… Их тут было не меньше полусотни — этих странных, мелкопоместных, через одного даже безземельных; и каждый мнил себя меломаном и тонким ценителем поэзии, хотя редко кто мог связно сказать два слова между стаканами.