Дефицит чувств был понят чутким Тимуром Кибировым — отсюда его стихи и проза последнего времени, небоязнь вынести даже в заглавие книги немодное, шокирующее сегодня слово „радость“ („Лада, или Радость“). Кстати, и роман „НРЗБ“ Сергея Гандлевского — прежде всего о любви, а потом о поэтическом (и прочем) андеграунде. Но и то, и другое — не тенденция, а скорее исключение. Вместо любви: такой подзаголовок можно дать роману Вл. Маканина „Испуг“. (Старческий секс — заменитель любви.)
Любовный роман как жанр экспроприировал роман о любви. Изучив список финалистов „Букера русских Букеров“ за десятилетие, представленный членам жюри последних лет, я поняла, что романов, в основе сюжета которых лежит конфликт чувств, практически нет. Все, что угодно, — от распада семейных связей и социальных отношений до романа воспитания, от исторической стилизации до военной прозы, — а в списке из шестидесяти если не лучших (в этом я сомневаюсь), но отобранных разными членами разных жюри романов каждого года из „нулевых“ роман о любви обнаружить трудно, если не почти невозможно.
На этом фоне выделяется особая линия женской прозы, заточенной на чувство — назову следом за Михаилом Эпштейном, автором эссе „Власть души, или похвала сентиментализму“ (стало предисловием к роману Ирины Муравьевой), имена Людмилы Улицкой, Дины Рубиной, прибавлю к ним имя и Наталии Соколовской (ее книга с правильным названием „Любовный канон“ недавно издана в Санкт-Петербурге).
В наших толстожурнальных палестинах чувство — редкий гость.
Именно поэтому редакция „Знамени“ и решила представить читателям специальный номер, сосредоточенный на этой теме — проблеме? — в разных форматах, размещенных в разных рубриках. И вот что еще обнаружилось в процессе отбора: самые сильные любовные эмоции запечатлены (документально) в текстах, связанных с прошлым. Мемуары, архивы, свидетельства. Письма.
Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.
Уходя — плачет.
