Заклятое золото - [37]

— Великолепная речь! — воскликнул майор, — но относительно «родного города» я не согласен, ведь Эрнст — берлинец. Впрочем, это неважно, раз цель достигнута.

— Конечно! — торжественно заявил старик. — Со мной сразу заговорили вежливее, дали желаемое место и тут же интервьюировали.

Гартмут недовольно покачал головой.

— Вы, кажется, всем и каждому позволяете интервьюировать себя. Ведь вы знаете, что Эрнст этого не любит; он сам крайне сдержан, а вы отвечаете на вопросы первого встречного.

— Первого встречного! — иронически произнес Трейман. — Ого! Это был ни более, ни менее как корреспондент «Таймса».

— Но ведь он мог обратиться лично к Эрнсту.

— Он попробовал сделать это, но Эрнст, по обыкновению, был совершенно недоступен. Услышав в канцелярии суда мои переговоры о предоставлении места, этот господин тотчас же представился мне в качестве корреспондента всемирной газеты и очень вежливо попросил высказать некоторые личные взгляды, которые он намерен приобщить к своей статье. «С удовольствием, уважаемый коллега, — ответил я, — с величайшим удовольствием! Эрнст Раймар, как я уже изволил говорить, — мой племянник и вырос у меня на глазах. От меня вы можете получить наилучшие сведения». Я уже телеграфировал сегодня утром в нашу гейльсбергскую газету смысл этого интервью, обещая своевременно сообщить полное его содержание.

Восторг старика при мысли о том, что в качестве дядюшки знаменитого племянника он и сам стал почти знаменитостью, был так наивен и жалок, что у майора даже не хватило духу высмеять его; он только как бы между прочим заметил:

— Ваше преклонение перед Эрнстом становится просто опасным. А вдруг ваш любимец Макс обидится! Кстати, где он теперь? У нас он появился всего-навсего один только раз, и то за деньгами. Остальное время он отсутствует, что мы, хотя и с трудом, переносим.

На лице Треймана выразилось некоторое смущение; он помедлил с ответом и, наконец, признался:

— Это из-за вас! Макс говорит, что вы обидели его, и чувство собственного достоинства запрещает ему переступать порог дома, где вы обитаете.

— Однако ради денег он решился переступить этот запретный порог, — смеясь, произнес Гартмут, — это, вероятно, исключение. Что же касается чувства собственного достоинства у Макса, то это просто зависть. Он никак не может примириться с тем, что Эрнст повсюду на первом плане, между тем как его особой никто не интересуется.

— Вы думаете? — едва слышно спросил старик. — Мне это тоже уже приходило на ум. Он слышать не хочет ни о брате, ни о его успехах, а недавно даже резко сказал мне: «Да перестань же, наконец, твердить об Эрнсте!.. это становится скучным!»

Макс явно терял свою власть над дядей.

Пришел Эрнст, и старик, прервав разговор с майором, бросился ему навстречу.

— Наконец-то ты, Эрнст! Я вот уже целый час жду тебя здесь! У меня по горло дел, но я не мог еще раз не поздравить тебя в связи с твоей вчерашней речью. Я уже раз сделал это, но…

— Даже два раза, дядя, — прервал его Эрнст.

Однако это не помогло. Восхищенный дядя поздравил его в третий раз, провел довольно лестную параллель между ним и Цицероном и обстоятельно сообщил все подробности относительно «интервью». Вспомнив о последнем, он решил, что ему немедленно нужно приступить к его изложению для своей газеты, и, сияя от счастья, простился.

— Тебя можно поздравить с новой победой, — смеясь, произнес майор, как только они остались одни, — дядя Трейман от тебя в восторге. Впрочем, не стоит об этом говорить. Видишь ли, я зашел домой затем, чтобы спросить, свободен ли ты сегодня вечером. Вильма хочет видеть тебя. Можно на тебя рассчитывать?

— Только ненадолго, ведь уже довольно поздно, — ответил Эрнст. — Ты же знаешь, у меня нет ни одной минуты свободного времени.

— Да, тебя просто рвут на части! Впрочем, это тебе только на пользу; несомненно, для тебя нужна борьба, чтобы ты мог как следует развернуться, и чем сильнее и опаснее она, тем больше крепнут твои силы.

Эта фраза Гартмута была вполне справедлива. Человек, стоявший перед ним с высоко поднятой головой и блестящими глазами, был далеко не прежний Эрнст Раймар. Слегка пожав плечами, он произнес:

— Выбора у меня нет, я должен бороться. Рональд вооружил все свое войско; его пресса, и многочисленные приверженцы прямо ополчились против меня. Неужели ты думаешь, что я согласился бы говорить до судебного разбирательства, если бы не был вынужден защищаться?

— И отлично сделал! Но я боялся, что тебе в лицо бросят злополучные воспоминания о случае с твоим отцом, для того чтобы покачнуть твердую почву, на которой ты стоишь.

Эрнст молчал, видимо, не желая говорить об этом. Однако майор настойчиво продолжал:

— Странно, Рональд не брезгует никакими средствами и вдруг умалчивает об этом, хотя знает, что наверняка может уязвить тебя! Он как будто дал слово не затрагивать этого пункта.

— Да, именно его он и дал, — холодно произнес Раймар. — Во время нашей встречи в Гейльсберге я предупредил его, чтобы он не касался этого вопроса, если не хочет вызвать меня на крайности, и он послушался моего совета. Рональд взвешивает свои поступки!