Юрий Лотман в моей жизни - [79]

Лекарства у нас пока бесплатные – это большое облегчение. Наладили мне здесь давление, благодаря каким-то новым их лекарствам. Виль чувствует себя прилично, а морально много лучше моего. Нашли ему занятия на очень хороших тренажерах и за не очень высокую плату. Все – стараниями Марины.

Я часто мысленно играю здесь в игру, какую ты некогда предлагал мне в Риге: вот мы попали в полностью незнакомый нам мир и не понимаем ничего, что происходит, не знаем предметов, действий разных «существ» и т. д. То же, только с другим знаком, я испытываю здесь: все то же, что и везде, все вроде бы знакомо, только все чужое и все не так. Почему это так, понять не могу.

Встречаются главным образом очень приятные интеллигентные лица, очень славные молодые физиономии; ни грубости, ни окриков, а – все другое.

Юрочка, значит Миша не переехал со всей семьей, и ты живешь один?

Я бы очень хотела знать, печатаешь ли ты сам письма ко мне или кто-то это делает по твоей просьбе. Это важно для меня. Читать-то мои ты сам читаешь, я думаю, а вот пишешь ли сам?

Как я понимаю твою боль оттого, что на лекциях в связи с памятью ты испытываешь трудности. Но, слава Богу, главное, что ты можешь писать и думать.

Милый мой, как ты себя чувствуешь после операции и вообще? Не повышается ли давление? На всякий случай скажу тебе, что и мне и Вилю его понижают здесь лекарством, которое все время было и у нас. Оно называется КОРИНФАР (здесь – иначе, нефедепин), если тебе нужно. Но назначают его помногу: по шесть таблеток в день. Ляля должна это знать. (Если сердце твое это позволяет.)

Вот, дорогой, и все, привет тебе от всех моих домочадцев, все шлют тебе самые сердечные пожелания здоровья и сил.

Не забывай мне писать все, что можешь и хочешь: это так важно для меня.

Будь здоров, будь здоров,

Всегда твоя Фрина

P.S. Не нужно так много марок: письма идут месяц, невзирая на их количество. Хватит и одной в 50 копеек. Опускай в ящик для облегчения – все едино.

14/III-91

Около 14 марта 1991 года

Мой дорогой, несравненный друг!

Спасибо за письмо от 25 февраля. Я его получил вчера – оно меня несколько успокоило, а то мне казалось, что слишком долго нет от тебя известий, и я уже надумал разных ужасов – ночные мысли тяжелые. Твое письмо меня несколько успокоило, хотя я и знаю, что ты нарочно сгущаешь все хорошее и старательно обходишь все трудные вопросы, которые тебя терзают или даже просто утомляют. Но я коэффициенты на это ввожу сам.

У нас по-всякому. Самое удивительное – это то, что я не молодею, а даже совсем наоборот. Самая тяжелая новость последних дней – вчера похоронили Валерия Ивановича Беззубова. Он был из самых первых моих учеников (кончил университет в 1953 году), а потом – близким и надежным другом, опорой кафедры. Когда по памятным тебе обстоятельствам мне пришлось сдать кафедру[420], я передал ее ему, и это было хорошо. У него был рак легких. Положение уже было безнадежное, когда удалось получить немецкие и итальянские лекарства. Он вдруг ожил, прямо как в сказке, читал лекции, писал статьи. Правда, немцы предупреждали, что такой взлет лишь на два (максимум – три) года. Но у него протянулось лишь шесть месяцев. Но хоть скончался вдруг, неожиданно для себя самого, все свершилось в три дня.

Я продолжаю работать, а в конце мая даже думаю съездить на несколько дней с докладами в Швецию и Финляндию. Очень зовут в Италию летом, но я не поеду, т<ак> к<ак> нет сил, совсем не хочется – после кончины Зары Италия слишком тяжела. Да и что я там забыл? Правда, зовут в Аквиля на конференцию. А Аквиля – просто сказка: маленький город в горах, в 5 часах езды на машине на юго-восток от Рима. Там сейчас снег, узкие средневековые улочки, по которым гоняют на мотоциклах местные парни. Девицы серьезно ходят в церковь – собор XIV века – и выходят оттуда, строго опустив глаза, а парни гоняют вокруг собора на мотоциклах, потом сажают на мотоциклы девиц, у которых сразу же меняется выражение лиц. Горная идиллия. Организатор конференции – мой приятель – аббат, иезуит, специалист по средним векам и мистической философии, очень милый человек, профессор.

Но я не поеду в Аквиля…

Я работаю. Диктую статьи, мне читают и сам я – хоть и медленно, но прогресс, кажется, еще не остановился. Тяжелее всего по ночам: три дня в неделю в Тарту ночует Миша, а четыре дня я один (хотя не всегда; часто приезжают из Таллина Саша и Бекки).

Одному неуютно, но я, представь, начинаю к этому привыкать.

День рождения, который ты так тепло помянула в письме, – спасибо, прошел хорошо, т<о> е<есть> тихо. Я всех просил не приходить и пробыл его один.

У нас стоят хорошие дни – небольшой холод – от –5 до 0 – ясно, синее небо. Об общей обстановке ты все сама знаешь.

Хорошо ли на новой квартире? Стараюсь ее вообразить. Есть ли у тебя твоя комната?

Будь здорова и бодра, пиши мне. Марине – нежные приветы, а твоим мужчинам – поклоны и добрые пожелания.

P.S. Прости мне опечатки: писать могу, а читать мне все же тяжело. Обнимаю тебя.

Ю. Лотман.

20 марта 1991 года

Милый друг!

Только что услыхал по радио известие о сильном сокращении штатов в канадском радио и очень встревожился за Марину. Надеюсь, что пока это письмо дойдет до тебя, а твой ответ возвратится ко мне, все решится наилучшим образом и какие-нибудь новые волнения заставят позабыть об этих. И все же я очень беспокоюсь о вас, о Марине и всей душой чувствую ваши волнения. У нас новостей нет. Идет Блоковская конференция – первая без Зары. А я в гриппе, сижу дома, чихаю и соплю – занятие, не способствующее оптимизму. Все же я дополз вчера до зала заседания и сделал доклад в духе моих нынешних идей – нечто глобальное. Когда-то Андрей Тургенев – гениальный юноша, обещавший России величину масштаба Пушкина и умерший едва перевалив за 20 лет, – написал на себя эпиграмму: