Высшая духовная школа. Проблемы и реформы. Вторая половина XIX в. - [28]
Отторжение бакалавров от обсуждения и принятия решений по вопросам учебного процесса было отчасти скорректировано окончательным вариантом Устава 1814 г.[223] Но право участия младших преподавателей в высшем академическом органе, решающем учебные и научные вопросы, стало одной из академических проблем.
Таким образом, состав академических корпораций вносил две проблемы: отсутствие системы специальной подготовки кадров для профессорско-преподавательского состава и неравномерность прав членов корпораций при практическом равенстве учебных обязанностей.
Комитет об усовершенствовании духовных училищ видел в реформированных академиях центры духовного просвещения и богословской науки. «Ученость» должна была стать главным делом академических профессоров, наряду с учительством. Опыт в целом оказался удачным: проектируемые высшие духовные школы оказались жизнеспособны, и, при уклоне в сторону учебную и тяготах административных, можно было говорить о начале богословской академической науки. Но академической науке приходилось подтверждать и даже доказывать, с одной стороны, свою церковность и верность Православию, с другой, – право научного исследования на определенную свободу, гипотезу, критику, сомнение[224].
Одним из ярких примеров проявления этой проблемы явилось дело протоиерея Герасима Павского. Студенты СПбДА, выпросив у начальства академии позволения литографировать уроки, размножили и распространили в 1839–1841 гг. учебный перевод книг Ветхого Завета с еврейского текста, сделанный протоиереем Герасимом на занятиях в академии. В переводе были обнаружены, кроме мелких филологических неточностей, догматические изъяны: мессианские пророчества переводились с буквальной точностью, без учета их прообразовательного смысла. Дело, в котором участвовали все три преобразованные академии и большая часть семинарий, повлекло серьезное расследование. Обвиняемый профессор-протоиерей, выразив свою преданность учению Православной Церкви, настаивал на особой предназначенности перевода, обосновывающий его специфичность: особый жанр – учебно-научный филологический перевод и особый круг читателей – студенты высшей богословской школы. В результате были поставлены вопросы о правах и ответственности науки в духовной школе и о специфике применения научных методов в исследовании источников богословского знания[225].
Павский Герасим Петрович, протоиерей, профессор СПбДА
Таким образом, оформлявшиеся богословские науки пытались синтезировать в себе методы и традиции богословия и сродных себе светских наук, не всегда находя «золотой» путь.
Реформа 1808–1814 гг. ввела в русскую богословскую науку знаки подтверждения научной квалификации – ученые степени кандидата, магистра и доктора. Первые две степени Устав определял выпускникам академий, свидетельствовать же об истинно научной зрелости должна была докторская степень. Устав 1814 г. не требовал для занятия ординарной профессорской кафедры докторской степени. Таким образом, ученая степень практически не была связана преподавательской должностью, и никаких «служебных» побудительных причин к усиленной научно-литературной деятельности не было. Бакалавры и профессора, долгие годы серьезно занимающиеся своим предметом, нередко не имели ни изданных монографий, ни научных статей: магистерское сочинение так и оставалось их главным ученым трудом. Моральный долг каждого члена академической корпорации и указания Устава – развивать богословскую науку – исполняли далеко не все: это объяснялось тяготами преподавательской жизни, отсутствием контактов с коллегами из других академий и компетентных специалистов в своей корпорации.
Еще меньше академических научных трудов появлялось в печатном виде. Были опыты публикации лучших магистерских сочинений выпускников[226], часть магистерских работ была опубликована позже, в начале 1860-х гг., в новых духовных журналах, но по большей части академическая наука развивалась прикровенно. Критерии, предъявляемые к статьям в академических журналах, некоторым казались слишком строгими[227].
Таким образом, одна из основных идей Устава 1814 г. – настойчивое поощрение к разработке духовной науки – в самих академиях не реализовывалась в полную силу.
Докторская степень свидетельствовала не только о научном уровне, но и о праве быть «учителем христианским»[228], давалась на практике лишь лицам священного сана, с учетом их деятельности на благо Церкви и духовного просвещения. Предусматривалось и возведение в докторскую степень, без каких-либо особых требований и испытаний, «знаменитых мужей, прославившихся духовной ученостью». Обладателей докторских степеней было мало: Конференция СПбДА за весь период своей деятельности до 1869 г. присудила лишь 21 докторскуюх степень, Конференция МДА – 2, Конференция КДА – 4, Конференция КазДА за 1842–1869 гг. – лишь 1. Комитет об усовершенствовании духовных училищ требовал докторской степени от ректоров академий, Устав 1814 г. считал это преимуществом для ректора, но на практике требование не исполнялось[229]. Таким образом, докторство было особым поощрением «духовной учености», и сама степень открыта была для придания авторитета высшему духовному просвещению в России – «высшему духовному представительству», которое не было бы в полноте реализовано без докторства. Проблема, связанная с высшей богословской степенью, определилась, когда проект университетского устава 1863 г. потребовал от профессора, занимающего университетскую кафедру богословия, степени доктора соответствующих наук. Святитель Филарет (Дроздов) дал обстоятельное объяснение, что отношение к докторской степени в духовной науке отличается от отношения к таковой в университетах
