Торжество смерти - [15]

7

В пятницу вечером, на Страстной неделе, они уехали обратно в Рим.

В пять часов, перед отъездом, они сели пить чай. Оба молчали. Простая жизнь в этой гостинице показалась им в последний момент прекрасной и завидной, а тишина и спокойствие уютных, просто обставленных комнат стали еще приятнее и заметнее. Окружающая местность, бывшая свидетельница их меланхоличной любви, являлась им теперь в идеальном свете. Еще один отрывок их любви и жизни падал в пропасть времени и исчезал. Джиорджио сказал:

— Вот и это прошло. А Ипполита ответила:

— Как мне быть? Мне кажется, что я не могу теперь спать иначе, как на твоем плече.

Они взглянули друг другу в глаза. Оба волновались и чувствовали, что волнение сдавливает им горло. Наступила тишина, нарушавшаяся только стуком мостивших улицу рабочих. Этот шум раздражал их и делал еще тягостнее их настроение.

— Это невыносимо, — сказал Джиорджио, вставая. Мерный стук усиливал в нем сознание быстрого течения

времени, и без того ясно ощущаемого, и возбуждал в нем какую-то смутную тревогу и ужас, подобно тому как он бывало испытывал, прислушиваясь к колебаниям маятника. Однако в предыдущие дни этот же стук действовал успокоительно и даже убаюкивал его. «Мы расстанемся через два-три часа, думал он. — Я буду вести свою обыденную жизнь, сотканную из мелких житейских неприятностей, и прежняя болезнь неминуемо вернется ко мне. Я знаю, как действует на меня весна, и буду страдать без передышки. Я вперед знаю, что одним из самых злобных мучителей будет мысль, возбужденная на днях в моем уме словами этого Экзили. Могла бы Ипполита исцелить меня, если бы хотела? Вероятно, да; по крайней мере, отчасти. Почему бы ей не уехать со мной в какое-нибудь уединенное место не на одну неделю, а на долгое время? Она очаровательна в интимной жизни и полна заботливости и нежной грации. Много раз она казалась мне сестрой или подругой, любящей меня как сестра, gravic dum suavis, созданием моих мечтаний. Может быть, ей удалось бы вылечить меня неустанными заботами или, по крайней мере, облегчить мне жизнь…»

Он остановился перед Ипполитой и, взяв ее руки в свои, спросил взволнованным и вкрадчивым голосом:

— Ответь мне: была ли ты счастлива в эти дни?

— Так, как никогда, — ответила Ипполита.

Ее слова звучали так искренне, что Джиорджио крепко сжал ее руки.

— А можешь ли ты продолжать свою прежнюю жизнь?

— Не знаю, — ответила Ипполита, — я ничего не вижу впереди. Ты знаешь, что все рушилось.

Она опустила глаза, Джиорджио страстным порывом заключил ее в свои объятия.

— Ты любишь меня, не правда ли? Я — единственная цель твоего существования. Ты видишь в будущем только меня?

Она ответила с неожиданной улыбкой, заставившей ее поднять длинные ресницы:

— Ты знаешь, что это так.

И тихим голосом он сказал, наклоняя лицо над ее грудью:

— Ты знаешь, чем я страдаю.

Она, казалось, отгадала мысль друга и спросила чуть не шепотом, точно хотела еще сузить своим тихим голосом тот круг, в котором они дышали и трепетали:

— Что мне сделать, чтобы исцелить тебя?

Они молча сидели, обнявшись, но мысль их работала над разрешением одного и того же вопроса.

— Уедем вместе! — прервал молчание Джиорджио. — Отправимся в незнакомое место, пробудем там весну, лето, одним словом, сколько возможно… И ты исцелишь меня.

Она без малейшего колебания ответила:

— Бери меня, я — твоя.

Они успокоились и, выпустив друг друга из объятий, стали укладывать последний чемодан.

— Погляди, — сказала Ипполита, показывая Джиорджио карточку. — Это билет из Сеньи-Палиано. Я сохраню его.

Панкрацио постучался в дверь. Он принес Джиорджио уплаченный счет и, тронутый щедростью синьора, рассыпался в благодарностях и пожеланиях. Перед уходом он даже вынул из кармана две визитных карточки и подал их господам «на память о своем скромном имени», извиняясь за свою смелость. Когда он вышел из комнаты, «молодые супруги» расхохотались. На карточках вычурными буквами было написано: «Панкрацио Петрелла».

— Я это тоже сохраню, — сказала Ипполита.

Панкрацио снова постучался в дверь, неся в подарок синьоре четыре или пять великолепных апельсинов. Его глаза блестели на красном лице.

— Пора спускаться вниз, — предупредил он.

Когда они шли по лестнице, их сердце сжималось от чувства грусти и какого-то неясного страха, точно, покидая это мирное убежище, они шли навстречу мрачной опасности. Старый хозяин гостиницы попрощался с ними у двери и сказал тоном сожаления:

— А у меня приготовлены на сегодняшний вечер превкусные жаворонки.

Джиорджио ответил сдавленным голосом:

— Мы скоро вернемся, скоро вернемся.

Когда они ехали на вокзал, огненно-красное солнце садилось за морем в тумане, за крайними пределами равнины. В Чеккине накрапывал дождь. А когда они расстались по приезде в Рим в пятницу вечером, на Страстной неделе, то им казалось, что в этом сыром и туманном городе можно только умереть.

II. Родной дом

1

В последних числах апреля Ипполита уехала в Милан по приглашению сестры, у которой только что умерла свекровь. Джиорджио собирался поехать искать укромный уголок, где они должны были встретиться в половине мая.

Но как раз в эти дни пришло письмо от его матери с печальными известиями, и он не мог более откладывать своего возвращения в отцовский дом.