След Юрхора - [8]
Я установила это сразу же, едва в дом вошли, но мама еще день или два перестраивалась, а папа — тот вообще не признавал ни имени, ни пола нового жильца. «Он» звал. До поры до времени…
Втроем возвращались с прогулки — я с папой и наш пес. Десять или одиннадцать часов было, шел сырой снег, вокруг — ни души. Чтобы сократить путь, пошли через стройку. Топа бежала рядом, и вдруг — нет ее. «Топа! — кричу. — Топа!» Нету… Пропала. А впереди — черное отверстие канализационного колодца. Как разинутый рот…
— Упала! — И чувствую, как внутри у меня тоже все падает.
Чуть ли не внутрь сунула голову, зову. В ответ — ни звука. А папа уже скидывает пальто, мне сует, опускается на корточки и долго шарит в темноте руками. Потом медленно пропадает внизу. Наверное, надо бы в эту минуту за него волноваться, а я, сумасшедшая, о Топе думаю. О том, как она валяется там, бездыханная. Иначе заскулила б, тявкнула. Откликнулась на мой зов…
Но вот уже и папы не слыхать — только что-то сыплется на далекое дно. Как Топа, стою на четвереньках. Вслушиваюсь… Всматриваюсь… Не дышу.
Папин голос… Слов не различаю, но угадываю по интонации, что не ко мне обращается. К ней…
— Жива? — выдыхаю.
— А то нет!
И вот из глубины всплывает белое барахтающееся тело. В охапку хватаю, торопливо ощупываю — не сломано ли чего? Она извивается в моих руках, вся мокрая, лижет куда попало. Цела, цела… Папа выпачкан с головы до ног, но мы замечаем это уже дома. Мама в ужасе, а мы, одурев от счастья, интригуем ее.
— Операция по спасению, — рапортует папа, — прошла успешно.
Собака обязательно выбирает хозяина, и я не обижаюсь, что Топа, хоть нашла ее я, выбрала хозяином папу, Она всех нас встречает у двери, всем радуется, но ему особенно. У его ног устраивается, когда мы, все четверо, смотрим телевизор, и пусть не беспрекословно, но все-таки слушается его, а нас с Ксюшей и маму не очень-то признает. На улице ей не разрешается есть, она это прекрасно знает и тем не менее сознательно нарушает запрет. Найдет косточку и торопливо, пока нас нет рядом, расправляется с нею. Стоит же нам приблизиться, как она уже не грызет, просто, видите ли, играет. Припав на передние лапы, тявкает, машет хвостом, отпрыгивает боком. Давайте, дескать, играть, а не заниматься выяснением, кто что ест. Обожает она сладкие груши, дыню, а землянику в саду у светопольской бабушки сама рвет с куста. Ту, что поспелее и покрупнее. Дед сердится, и она, завидев его, дает деру, при нас же лакомится спокойно,
С собаками у нее отношения особые. Маленьких гоняет, от большой бежит, поджав хвост, а если та припускает за ней, то поскуливает и норовит забраться на руки. Когда же большая собака идет на поводке, Топа, такая смелая сразу, звонко облаивает ее. И лишь однажды не обратила на другую собаку ни малейшего внимания.
Мы — я, Ксюша и мама — шли от автобусной остановки к дому светопольской бабушки. Папа был уже там и встречал нас, но встречал не один: осторожно катил перед собой коляску. Это была старая-престарая коляска, когда-то в ней возили меня, потом Ксюшу. Но кто же сейчас в ней? Может, гости какие приехали? С младенцем?
Папа приложил палец к губам: тише!
На цыпочках приблизились мы, шеи вытянули и… На полосатом матрасике смирно лежала наша Топа. В косыночке. В старой Ксюшиной кофте. В юбке, из-под которой торчал белый хвост. Забарахталась, увидев нас, но папа строго сказал: «Лежать!», — и она застыла. В головах у нее стояла бутылочка с соской.
— Поела неплохо, — озабоченно доложил папа, — но, видимо, побаливает живот. Надо на диете подержать.
Самое интересное, что лежала она, послушная, лишь до тех пор, пока коляску катил папа. Стоило же нам сменить его — мигом вскочила. Укладывали, упрашивали — без толку все, Сидела, в косыночке и кофте, важно смотрела по сторонам, а у прохожих отваливалась от изумления челюсть. Мимо бежала собака. Топа проводила ее взглядом и — впервые в жизни! — никак не прореагировала.
Как и мы с Ксюшей, она обожает гостей. Но не всех. Троюродную Аллу, например, встретила урчанием.
Запись девятая
НА ГУЩЕ КОФЕЙНОЙ
Я стесняюсь посторонних — не только взрослых, но даже ровесников, а троюродная Алла со всеми держит себя на равных.
— Вы тоже писатель? — запросто спросила она папиного друга дядю Егора. — Как, простите, ваша фамилия?
Вообще-то дядя Егор считается у нас Ксюшиным женихом. Однажды, сидя с моей сестрой под столом, за которым другие гости пили вино и громко спорили (сам он не любит пить, а вот конфеты — только дай), он сделал ей предложение. Видимо, она поведала ему про успех, которым пользуется в классе, о серьезном претенденте на ее руку Чижикове — том самом, у кого вырывала волоски, а он терпел, бедняга, — и о другом серьезном претенденте, что разгуливал по школе в разрисованных ею сандалиях, в ответ на что дядя Егор и сказал:
— А ну их, Ксюша! Выходи-ка за меня лучше.
Ксюша закатилась. Изумленные гости стали заглядывать под стол — что такое? Каково же было их удивление, когда они увидели там «настоящего писателя»! (Это папа так говорит: «Вот он настоящий писатель, а я…»)
— Не мешайте нам, пожалуйста, — проговорил «настоящий писатель». — У нас тут важный разговор.
