Под мясной багряницей - [7]

Шрифт
Интервал

ЗИМОВЬЕ ВОРОНА

Еще вдали под первою звездою Звенело небо гоготом гусей, Когда с обрыва, будто пред бедою, Вдруг каркнул ворон мощно грудью всей.

И сумерками ранними обвитый, Направил над свинцом студеных вод На запад, в степь, неспешный, домовитый Свистящий грузной силою полет.

Но вещий крик, что кинул ворон старый, Моя душа, казалось, поняла, Благоговейно слушая удары По воздуху тяжелого крыла.

Он, не смутаясь пролетом беспокойным, Не бросит оскудевших мест родных, В нужде питаясь мусором помойным У ям оледеневших, выгребных.

Но сохранит в буранах силу ту же, Что и в тепле,- а те из высоты Низверглись бы на снег от первой стужи, Как с дерева спаленные листы...

Меня ободрил криком ворон старый: И я, как он, невзгодой не сразим, С угрюмой гордостью снесу удары Суровейшей из всех грядущих зим. 1918

ПОЗДНИЙ ПРОЛЕТ

За нивами настиг урон Леса. Обуглился и сорван Лист золотой. Какая прорва На небе галок и ворон!

Чей клин, как будто паутиной Означен, виден у луны? Не гуси... Нет!.. То лебединый Косяк летит, то - кликуны.

Блестя серебряною грудью, Темнея бархатным крылом, Летят по синему безлюдью Вдоль Волги к югу - напролом.

Спешат в молчанье. Опоздали: Быть может, к солнцу теплых стран, Взмутив свинцовым шквалом дали, Дорогу застит им буран.

Тревожны белых крыльев всплески В заре ненастно-огневой, Но крик, уверенный и резкий, Бросает вдруг передовой...

И подхватили остальные Его рокочущий сигнал, И долго голоса стальные Холодный ветер в вихре гнал.

Исчезли. И опять в пожаре Закатном, в золоте тканья Лиловой мглы, как хлопья гари Клубятся стаи воронья... 1918

*******************************************************************************************

* IV. ПРОВОДЫ СОЛНЦА *

ПРОВОДЫ СОЛНЦА

Памяти брата Сергея, павшего в бою 20 августа 1915 г.

Утомилось ли солнце от дневных величий, Уронило ли голову под гильотинный косырь,Держава расплавленная стала-как бычий, Налитый медною кровью пузырь. Над золотою водой багровей расцвел В вереске базальтовый оскал. Медленно с могильников скал Взмывает седой орел. Дотоле дремавший впотьмах Царственный хищник раскрыл В железный веер размах Саженный бесшумных крыл. Все выше, все круче берет, И, вонзившись во мглистый пыл, Крапиной черной застыл Всполошенный закатом полет, Пропитанный пурпуром последнего луча, Меркнет внизу гранитный дол. У перистого жемчуга ширяясь и клекча, Проводы солнца справляет орел. Словно в предчувствии полуночной тоски, Колька зрачков, созерцаньем удвоены, Алчно глотают ослепительные куски Солнечной в жертву закланной убоины. Но ширится мрак ползущий, И, напившись червонной рудой, На скалы в хвойные пущи Спадает орел седой. Спадет и, очистив клюв И нахохлясь, замрет, дремля, Покуда, утренним ветром пахнув, Под золотеющим пологом не просияет земля...

От юношеского тела на кровавом току Отвеяли светлую душу в бою. Любовью ли женской свою По нем утолю я тоску? Никто не неволил, вынул сам Жребий смертельный смелой рукой И, убиенный, предстал небесам. Господи, душу его упокой...

Взмывай же с твердыни трахитовой, Мой сумрачный дух, и клекчи, И, ширяясь в полыме, впитывай Отошедшего солнца лучи! И как падает вниз, тяжел От золота в каменной груди, Обживший граниты орел,В тьму своей ночи и ты пади, Но в дремоте зари над собою не жди! 1915

ТРАВЛЯ

На взмыленном донце, смиряя горячий Разбег раззадоренных, зарвавшихся свор, Из покрасневшего осинника в щетинистый простор, Привстав на стремена, трубит доезжачий Перед меркнущими сумерками,- так и ты Смири свою травлю до темноты.

Над закатным пламенем серебряной звездой Повисла ночь. Осадив на скаку, Останови до крови вспененной уздой Вороного бешеного жеребца - тоску. Звонче, звонче Труби, сзывая Своры и стаи Голодных и злых Замыслов - гончих, Желаний - борзых! Пусть под арапником, собираясь на рог, С лясканьем лягут на привязи у ног. Кровью незатуманенный светлый нож Засунь за голенище, коня остреножь. Тщетно ты гикал в степи: "Заставлю Выпустить счастье мое на травлю". Брось же потеху для юношей...Нет! Пока не запекся последний свет, Любимого кречета - мечту - швырну Под еще не налившуюся серебром луну! 1916

В АЛОМ ПЛАТКЕ

Топит золото, топит на две зари Полунощное солнце, а за фабричной заставой И за топкими кладбищами праздник кровавый Отплясывают среди ночи тетерева и глухари. На гранитных скамейках набережной дворцовой Меж влюбленных и проституток не мой черед Встречать золотой и провожать багровый Закат над взморьем, за крепостью восход. Что мне весны девическое ложе, Подснежники и зори, если сделала ты Трепетной неопаленности ее дороже Осыпающиеся дубовые и кленовые листы? Помнишь конец августа и безмглистое, начало Глубокого и синего, как сапфир, сентября, Когда - надменная - ты во мне увенчала В невольнике - твоей любви царя?.. Целовала, крестила, прощаясь... эх! Думала, воля и счастье - грех. Сгинула в алом платке в степи, С борзыми и гончими не сыщешь след... Топи же бледное золото, топи, Стели по островам призрачный свет, Полярная ночь! Только прошлым душу мою не морочь, Мышью летучею к впадинам ниш Ее ли прилипшую реять взманишь? 1915


Еще от автора Михаил Александрович Зенкевич
Мужицкий сфинкс

При жизни автора я была связана словом: «Рукопись не читать!» Тем сильнее книга произвела на меня впечатление теперь. Ведь «босоногая девка из вишневого сада» (Наташа) с родимым пятнышком на глазу — это я. Только жизнь оказалась добрей авторской фантазии — цыганский табор нас не разлучал. Мы прожили друг возле друга около полувека (точнее — 47 лет) — счастливых и трудных.Кто Эльга? Конечно, Ахматова; точнее, она стала прообразом этой демонической героини. С ней у Михаила Александровича связана, по-видимому, лирическая история предреволюционных лет, едва не закончившаяся трагедией.


Братья Райт

Биография знаменитых американских авиаторов, совершивших в самом начале XX века первый полностью управляемый полёт на самолёте собственной конструкции, за ними был признан приоритет в изобретении самолёта.Доп. информация: Книга написана поэтом и переводчиком М. А. Зенкевичем, своеобразный эксперимент в биографическом жанре.Это один из первых выпусков серии (не считая дореволюционных павленковских), самый первый дизайн обложки (серия начала выходить в мягкой обложке). Порядковый номер в серии — № 7–8. тираж 40 000 экземпляров.


На стрежень

В центре повествования — убийство министра внутренних дел Дмитрия Сергеевича Сипягина (1853 — 1902), совершенное саратовским студентом, эсером Степаном Валериановичем Балмашевым (1881 — 1902) 2 апреля 1902 г. в Петербурге. Детали происшедшего в основном совпадают с документальной версией, частично изложенной А. С. Сувориным в его «Дневнике» (М., 1992). Автор повести был знаком с Балмашевым (упоминание о нем есть и в «Мужицком сфинксе»), канва произведения — автобиографическая.


Стихотворения

1886, Николаевский городок Саратовской губ. — 1973, МоскваПервый сборник Зенкевича, «Дикая порфира», вышел в начале весны 1912 года и содержал по одному переводу из Леконта де Лиля и Бодлера — и в них виден совершенно зрелый мастер. В следующее десятилетие переводил от случая к случаю, настоящее «включение» Зенкевича в поэтический перевод как в профессию произошло в 1922 году, когда он перевел часть «Ямбов» Андре Шенье — перевод посвящен памяти Гумилёва, опубликованы они частично были в 1934 году в книге «Песни Первой французской революции» в виде образца «контрреволюционной» поэзии «того» времени, — как заметили уже в наше время, вся книга, собственно говоря, в художественном отношении представляла собой приложение к Шенье — давала повод для его публикации.