Мои рецепты от рака. Опыт врача, победившего онкологию - [7]

Когда пациенту удаляют опухоль при помощи хирургического вмешательства, возникает стрессовая ситуация, которая снижает иммунитет, однако такой стресс не является чрезмерным. Если к стрессу, вызванному хирургией и анестезией, добавляется стресс, причины которого – неуверенность в результатах и недостаток общения с медперсоналом, обычно скупым на слова и поддержку больного, вероятность появления метастазов после операции увеличивается. Опухоль редко вырезается на все 100%, от нее всегда что-то, хотя и микроскопическое, остается. Известно, что иммунная система должна быть очень сильной, способной после первичного удаления опухоли уничтожить остатки опухолевой деятельности и микрометастазы и, таким образом, избежать повторного возникновения рака. Если принимаются все меры для того, чтобы снизить стресс, связанный с хирургией и растерянностью, вызванной диагнозом «рак», исход может быть благоприятным.

Прежде чем назначить хирургию, мне сделали резонансную томографию, поскольку была диагностирована миома, то есть доброкачественная опухоль в матке. Казалось, больше никаких нарушений в организме не было, и я довольно спокойно вошла в хирургическое отделение, думая, что все закончится хорошо. Хотя в душе было беспокойство: а вдруг это рак?

Очнувшись, я ощутила подавленность и боль. Первый, кого я увидела, был анестезиолог, он поприветствовал меня словами: «Все же опухоль оказалась недоброкачественной, это рак». Вот так, одним махом, без подготовки он сообщил мне о раке. Представьте себе мое состояние: я расплакалась и завыла так, что родители, ожидающие, когда можно будет увидеть дочь, ворвались в реанимацию, чтобы меня успокоить. Видя, что я в кризисе, мне дали снотворного, и я снова уснула. Но и потом ситуация не стала лучше: «коллеги» толпились около кровати, рассуждая о «мелких клетках» и самом агрессивном раке яичников. Специалисты предсказывали мне всего несколько месяцев жизни.

Три недели, пока не пришел окончательный результат, я плакала, не переставая. Я была уверена, что скоро умру. Попрощалась с родными, попросила их позаботиться о ребенке, рассказывать о том, какой была его мама. В ожидании смерти я постоянно говорила сыну, что люблю его больше всех на свете, что он главный в моей жизни, что, когда он смеется, я забываю обо всем. На прощальном видео я записала, что бесконечно люблю своего сына, как только мать может любить. Сказала, как мне больно расставаться с ним, таким маленьким, пожелала ему большого счастья и обещала, что и дальше буду его беречь, даже если он меня не видит.

Я и сейчас плачу, вспоминая те дни. Стресс, страх, неуверенность, физическая и эмоциональная боль, испытанные тогда, невозможно передать. Страдала я, переживала моя семья. Помню лица родителей и мужа, полные беспокойства и страха потерять родного человека.

Через три недели мне выдали окончательный диагноз. Одна любезная медсестра сказала мне: «Не переживай, комиссия сообщит тебе, что делать». Прошла еще неделя, и мудрая комиссия из онкологов, радиологов и патологоанатомов собралась для решения моего вопроса. Они даже не были со мной знакомы, но за неделю вынесли приговор.

Комиссия еще не приняла решения, а я уже ощутила в матке небольшие бугорки и боль внизу таза. И впала в отчаяние: метастазы. Передо мной разверзлась пропасть – конец совсем близок. Это было в ноябре. О Рождестве с родными я даже не мечтала.

В назначенную дату я пошла за результатом, члены комиссии сообщили: «Вам повезло, опухоль не распространяется, хирург не увидел в брюшине никаких опухолевых остатков». Хорошо бы так, подумала я и показала им нащупанные мною бугорки. Начались новые пробы и анализы. Оказалось, у меня в крестце метастазы. Только этого не хватало! Когда пришли результаты анализов, я уже поменяла свое отношение к болезни, решив не умирать, а изгнать рак из своей жизни.

Сегодня я убеждена, что метастазы связаны со всем пережитым после операции: страхом и стрессом. Мне бы хотелось получить от коллег иной тип поддержки, то есть более человечное отношение. Они забыли, что я в тот момент была не врачом, а пациентом, и не нужно было со мной разговаривать так, будто я третье лицо.

Получив такую психологическую травму, я после химиотерапии не захотела идти к хирургу. Дело в том, что врачи предложили мне (по окончании курса химиотерапии) удалить матку, второй яичник, аппендикс, железы во влагалище и сальник. На первой операции мне удалили лишь опухоль и пораженный яичник. Считая, что опухоль доброкачественная и все вокруг «чисто», больше ничего не вырезали. Последующую операцию, с полной чисткой, решили сделать с тем, чтобы убедиться, что рака действительно нет, а также во избежание рецидива. Нечто вроде «сдох пес, а с ним и бешенство».

Мне было тридцать два года и долгая репродуктивная жизнь впереди. Я хотела еще рожать детей и не желала в столь молодом возрасте получить климакс. Диагностика показала, что уже в середине курса химиотерапии рак исчез. Теперь же врачи были готовы вырвать все зубы, чтобы избежать кариеса. Я предпочла не знать, остались микроопухоли или нет, а если остались, дать организму шанс самому от них избавиться. Решение далось тяжело. Пришлось долго размышлять, прежде чем прийти к уверенности, что я все делаю правильно. Мне очень помогло одно исследование, которое утверждало, что женщины, пожелавшие сохранить способность к репродуктивности, а не подвергнуться подобной операции, стали матерями с той же или меньшей вероятностью рецидива, в отличие от тех, которые оперировались. Может быть, пришла пора пересмотреть протоколы, сделать их более щадящими? Возможно, приговоры хирургов так радикальны потому, что большинство из них – мужчины. Они не понимают, что значит «перестать быть женщиной», они считают это условностью. Удалить все – и никаких проблем.