Крутые-крутые игрушки для крутых-крутых мальчиков - [48]
Автостопщик стоял одной ногой на недавно положенном тротуаре, другой - на мокром асфальте дороги. Его рюкзак снова был за спиной, его пончо вздымал ветер: спинакер одинокой яхты в гонке вокруг жизни.
Билл наклонился и сказал сквозь опущенное пассажирское окно:
— А насчет бабок не беспокойся. Надеюсь, пара фунтов останется — тебе понадобится масло для сегодняшней гонки...
Билл услышал, как Марк попытался ответить что- то на этот последний укол, но большой седан уже ехал, и короткопалая рука уже поворачивала руль, и покрасневшие глаза уже проверяли зеркала и спидометр, и уставшие уши уже прислушивались к биению басов.
В зеркале заднего вида Билл увидел, как Марк поправил рюкзак и направился к станции. Только когда он уже был на М74 и быстро ехал на юг, Билл задумался, что бы мог пытаться сказать ему автостопщик.
Еда? Да кому она нужна. От нее только срешь больше во время этих сидячих миграций. Лучше даже не заморачиваться. И о сне лучше тоже не думать. Плакаты, проскакивающие на уже размытой периферии зрения:
О...Т...Д...О...Х...Н...И...
У..С...Т...А...Л...О...С...Т...Ь У..Б...И...В...А...Е...Т.
Да и каким был бы этот отдых? Билл уже это пробовал — лежа на руле, подобно человеческому мешку безопасности, на стоянке какой-то одинокой заправки. Или в «Велкомд Инн» — семь часов ворочанья на тонких одеялах, затем заварка чая на морозном рассвете, перестановка индивидуальных стаканчиков пастеризованного молока на узкой полке, чтобы затем надеть брюки и куртку и снова сесть за руль.
Нет, никаких остановок — и так уже была незапланированная остановка у миссис Макрей. Но этого и следовало ожидать... к моменту, когда паром «Ола» добрался до Скрабстера, было уже одиннадцать... и не было никакого смысла гнать дальше с этой дикой головной болью... или этой дикой дрожью в руках. Возможно, у него уже возникла дикая дрожь в руках? Билл оторвал одну руку от руля и посмотрел на нее, следя за ее уровнем по сравнению с горизонтом лобового стекла, который за время этих манипуляций успел проглотить сотню метров дороги и кусок склона. Нет, никакой особенной дрожи. Билл пошарил в кармане куртки в поисках еще пары таблеток «про-плюс». Прикурил еще одну сигарету. Нажал на газ, обгоняя грузовик, подрезая фургон в скоростном ряду, разгоняя большую машину до девяноста пяти, почти вплотную прижимаясь к разделительному барьеру. Танцуя, виляя.
Биллу нравился этот отрезок. Скользнуть прочь от Глазго и громыхая нестись к Клайдсдейлу, с закатным солнцем, заглядывающим через плечо, и с открывающимися на юго-западе холмами Эттрикского леса. Так же это был путь в еще одну глушь — Шотландские границы, и было вполне уместно, что ночь здесь должна была встретиться со днем.
Но господи, как же Билл устал! С того момента, как он высадил автостопщика в Мазервелле, вернул его в пучину анонимности, он чувствовал себя не в своей тарелке. Не стоило подбирать автостопщика. Уж он-то точно не оценил этого жеста. Нет, не жеста — настоящего акта альтруизма. Или же автостопщик слишком хорошо его просчитал? Он не был настолько глуп. Он действительно был глубоко оскорблен расспросами и решил не сообщать ни капли правды — навешал Биллу лапши на уши. «Глубоко оскорблен»! Что за кретинское выражение. Билл посмеялся над этой глупостью, а затем постарался проехать еще немного на собственном чувстве юмора. Попытался представить, что он весел и под кайфом. Не получилось.
Тьма поднималась с дороги; на западе она сочилась из долин. Билл включил фары на полную мощность. Мне будет уютно в моем маленьком туннельчике, пошутил он. Он остановился у миссис Макрей, потому что спивается. По большому счету, он отправился в Оркни на этот раз, потому что спивается. Ему не нравится временно замещать других — но ни на какую другую работу он не способен. Уже не способен. Он знал, что глубоко оскорбило его — сам Билл. Его глубоко оскорбляла активная живучесть его ногтей. Они продолжали расти несмотря ни на что. Даже сейчас, на каждом бледном пальце, обнимающем руль, располагался крохотный полумесяц новой жизни... и новой грязи. Только что-то крайне тупое, вроде ногтей, может продолжать жить в таких адских условиях. Взять, к примеру, кожу. Взять кожу на лодыжках Билла — как он и делал. Билл чесал, дергал и даже гладил изъязвленную кожу лодыжек, и в награду она щедро гноилась. Вот вам кожа — очень умная вещь. Не растет после смерти, не то что волосы или ногти.
У автостопщика эта информация была закодирована в самом его болезненном, измученном алкоголем теле. В этом они были схожи - и, возможно, во многом другом тоже. Билл подумал, каким удобным, каким надежным было его отрицание собственных проблем с алкоголем — словно удобный передвижной бастион, который он мог поставить перед любым из темных коридоров, ведущих прочь из самосознания. Этот автостопщик... Не стоило Биллу его подбирать. Он нарушил ритм путешествия; из-за него Билл опоздал. Он напортачил с бастионами. Ха! Опоздал на собственные похороны. Нет — на собственную кремацию. На Хуплейн, напротив магазина «Экспресс дэри». В детстве Билл думал, что все умирают там, что всех сжигают там — в крематории «Голдерс Грин» — и их души растворяются в сером небе угольным дымом из кирпично-красной трубы. Теперь Билл знал, что все так и есть.
Уилл Селф (р. 1961) — один из самых ярких современных английских прозаиков, «мастер эпатажа и язвительный насмешник с необычайным полетом фантазии». Критики находят в его творчестве влияние таких непохожих друг на друга авторов, как Виктор Пелевин, Франц Кафка, Уильям С. Берроуз, Мартин Эмис. Роман «Как живут мертвецы» — общепризнанный шедевр Селфа. Шестидесятипятилетняя Лили Блум, женщина со вздорным характером и острым языком, полжизни прожившая в Америке, умирает в Лондоне. Ее проводником в загробном мире становится австралийский абориген Фар Лап.
Уилл Селф (р. 1961) – один из самых ярких современных английских прозаиков, «мастер эпатажа и язвительный насмешник с необычайным полетом фантазии».Критики находят в его творчестве влияние таких не похожих друг на друга авторов, как Франц Кафка, Уильям С. Берроуз, Мартин Эмис, Виктор Пелевин.С каждым прикосновением к прозе У. Селфа убеждаешься, что он еще более не прост, чем кажется с первого взгляда. Его фантастические конструкции, символические параллели и метафизические заключения произрастают из почвы повседневности, как цветы лотоса из болотной тины, с особенной отчетливостью выделяясь на ее фоне.
Уилл Селф (р. 1961) – один из самых ярких современных английских прозаиков, «мастер эпатажа и язвительный насмешник с необычайным полетом фантазии».Критики находят в его творчестве влияние таких не похожих друг на друга авторов, как Франц Кафка, Уильям С. Берроуз, Мартин Эмис, Виктор Пелевин.С каждым прикосновением к прозе У. Селфа убеждаешься, что он еще более не прост, чем кажется с первого взгляда. Его фантастические конструкции, символические параллели и метафизические заключения произрастают из почвы повседневности, как цветы лотоса из болотной тины, с особенной отчетливостью выделяясь на ее фоне.
Уилл Селф (р. 1961) – один из самых ярких современных английских прозаиков, «мастер эпатажа и язвительный насмешник с необычайным полетом фантазии».Критики находят в его творчестве влияние таких не похожих друг на друга авторов, как Франц Кафка, Уильям С. Берроуз, Мартин Эмис, Виктор Пелевин.С каждым прикосновением к прозе У. Селфа убеждаешься, что он еще более не прост, чем кажется с первого взгляда. Его фантастические конструкции, символические параллели и метафизические заключения произрастают из почвы повседневности, как цветы лотоса из болотной тины, с особенной отчетливостью выделяясь на ее фоне.
Уилл Селф (р. 1961) – один из самых ярких современных английских прозаиков, «мастер эпатажа и язвительный насмешник с необычайным полетом фантазии».Критики находят в его творчестве влияние таких не похожих друг на друга авторов, как Франц Кафка, Уильям С. Берроуз, Мартин Эмис, Виктор Пелевин.С каждым прикосновением к прозе У. Селфа убеждаешься, что он еще более не прост, чем кажется с первого взгляда. Его фантастические конструкции, символические параллели и метафизические заключения произрастают из почвы повседневности, как цветы лотоса из болотной тины, с особенной отчетливостью выделяясь на ее фоне.
Диптих (две повести) одного из самых интересных английских прозаиков поколения сорокалетних. Первая книга Уилла Селфа, бывшего ресторанного критика, журналиста и колумниста Evening Standard и Observer, на русском. Сочетание традиционного английского повествования и мрачного гротеска стали фирменным стилем этого писателя. Из русских авторов Селфу ближе всего Пелевин, которого в Англии нередко называют "русским Уиллом Селфом".
Книга Тимура Бикбулатова «Opus marginum» содержит тексты, дефинируемые как «метафорический нарратив». «Все, что натекстовано в этой сумбурной брошюрке, писалось кусками, рывками, без помарок и обдумывания. На пресс-конференциях в правительстве и научных библиотеках, в алкогольных притонах и наркоклиниках, на художественных вернисажах и в ночных вагонах электричек. Это не сборник и не альбом, это стенограмма стенаний без шумоподавления и корректуры. Чтобы было, чтобы не забыть, не потерять…».
В жизни шестнадцатилетнего Лео Борлока не было ничего интересного, пока он не встретил в школьной столовой новенькую. Девчонка оказалась со странностями. Она называет себя Старгерл, носит причудливые наряды, играет на гавайской гитаре, смеется, когда никто не шутит, танцует без музыки и повсюду таскает в сумке ручную крысу. Лео оказался в безвыходной ситуации – эта необычная девчонка перевернет с ног на голову его ничем не примечательную жизнь и создаст кучу проблем. Конечно же, он не собирался с ней дружить.
Жизнь – это чудесное ожерелье, а каждая встреча – жемчужина на ней. Мы встречаемся и влюбляемся, мы расстаемся и воссоединяемся, мы разделяем друг с другом радости и горести, наши сердца разбиваются… Красная записная книжка – верная спутница 96-летней Дорис с 1928 года, с тех пор, как отец подарил ей ее на десятилетие. Эта книжка – ее сокровищница, она хранит память обо всех удивительных встречах в ее жизни. Здесь – ее единственное богатство, ее воспоминания. Но нет ли в ней чего-то такого, что может обогатить и других?..
У Иззи О`Нилл нет родителей, дорогой одежды, денег на колледж… Зато есть любимая бабушка, двое лучших друзей и непревзойденное чувство юмора. Что еще нужно для счастья? Стать сценаристом! Отправляя свою работу на конкурс молодых писателей, Иззи даже не догадывается, что в скором времени одноклассники превратят ее жизнь в плохое шоу из-за откровенных фотографий, которые сначала разлетятся по школе, а потом и по всей стране. Иззи не сдается: юмор выручает и здесь. Но с каждым днем ситуация усугубляется.
В пустыне ветер своим дыханием создает барханы и дюны из песка, которые за год продвигаются на несколько метров. Остановить их может только дождь. Там, где его влага орошает поверхность, начинает пробиваться на свет растительность, замедляя губительное продвижение песка. Человека по жизни ведет судьба, вера и Любовь, толкая его, то сильно, то бережно, в спину, в плечи, в лицо… Остановить этот извилистый путь под силу только времени… Все события в истории повторяются, и у каждой цивилизации есть свой круг жизни, у которого есть свое начало и свой конец.
С тех пор, как автор стихов вышел на демонстрацию против вторжения советских войск в Чехословакию, противопоставив свою совесть титанической громаде тоталитарной системы, утверждая ценности, большие, чем собственная жизнь, ее поэзия приобрела особый статус. Каждая строка поэта обеспечена «золотым запасом» неповторимой судьбы. В своей новой книге, объединившей лучшее из написанного в период с 1956 по 2010-й гг., Наталья Горбаневская, лауреат «Русской Премии» по итогам 2010 года, демонстрирует блестящие образцы русской духовной лирики, ориентированной на два течения времени – земное, повседневное, и большое – небесное, движущееся по вечным законам правды и любви и переходящее в Вечность.