Избранницы - [21]
Нет! Янка вовсе никакое не барахло! Она просто любит путешествовать, знает людей и жизнь; а мы для нее — лишь недоразвитые приютские девчонки.
Я вспомнила, как Янка появилась у нас в монастыре.
Было это после рождества. В первый же вечер она повесила в умывальной ослепительно-белое льняное полотенце, вытащила из бумажной обертки туалетное мыло, вымыла под краном грязную тарелку и поставила ее, излучающую приятный черемуховый аромат, на подставку, рядом с шестью, отбитыми по краям, тронутыми ржавчиной мисками.
Весть об этом облетела всю спальню, поднимая с коек наших девчат. Столпившись в дверях, мы с удивлением глядели на сокровища, которых еще никогда не видели эти стены, образующие так называемую умывальную комнату.
— Зачем ты повесила это полотенце? — спросила Гелька, заметно нервничая.
— Для вытирания.
— Чего?
— Лица.
— Ага. А это мыло?
— Для мытья лица.
— Так, так. А для мытья ног ты тоже взяла мыло?
— Для мытья ног у меня есть мыло Шихта.
— А частый гребень для вычесывания вшей ты взяла?
Мы принялись хохотать. Но Янка спокойно ответила:
— Все гребни у меня здесь, — она подняла руку и показала льняной мешочек, болтающийся на шнурке вокруг запястья.
— И там у тебя еще что-нибудь есть? — Гелька не без усилия решилась на последний ошеломляющий вопрос. — Может, одеколон?
— Если у тебя есть желание подушиться, то пожалуйста, — и Янка запустила руку в кошелек.
— А-а-а, — выдавили мы из себя какой-то нечленораздельный звук, пораженные одним видом флакона с серебряной пробкой.
— К концу путешествия у меня осталось немного. Может быть, хочешь? — любезно предложила Янка, протягивая Гельке флакон.
Гелька покраснела от удовольствия, однако она не была бы сама собой, если бы с хода не отрезала:
— Здесь подобные вещи надо жертвовать сердцу Иисусову, а самим мыться водой из-под крана и вытираться тряпкой.
Выведенные из равновесия всем увиденным, мы побрели вслед за Гелькой, назад, в спальню. Когда Зоська заметила, что Янка пришла из умывальника с пустыми руками, она даже соскочила с койки.
— Ты что, мыло и полотенце оставила в умывальне?!
— Конечно!
И этим она окончательно обезоружила нас.
Целую ночь девчата бегали в умывальную, желая собственными глазами убедиться в том, что сказочное богатство Янки все еще находится на месте.
И оно находилось… Оно так и осталось на месте. Мыло и полотенце не могли исчезнуть, бдительно охраняемые несколькими десятками пар глаз.
Янка ела затхлую кашу без жадности, но и без отвращения; с холодным любопытством присматривалась она к сестре Романе, которая собирала разливательной ложкой тараканов в печи или вычесывала вшей у малышек; новенькая даже охотно соглашалась ходить за рассолом на скотобойню. Ее скромное поведение, приветливость и доброжелательность по отношению к окружающим вселили в нас убеждение, что она необыкновенная и может чувствовать себя одинаково свободно как в шикарном монастыре, так и в жалкой спальне под самой крышей.
— Янка или делает вид, что не видит, какая здесь грязь, как здесь тошнотворно, до одурения воняет, или ей просто нет до всего этого никакого дела, — заявила Гелька после долгих размышлений.
— А до чего же ей есть дело? — спросила я.
Гелька повела плечами.
— Не знаю. Может быть, до того, чтобы жить удобно.
В нашей серой одноцветной компании Янка заметно отличалась от всех, казалась великолепной и блестящей. Ее богатства — полотенце, ночные рубашки, одеколон, ее знание большого света (Янка бывала в Кракове, Величке, Ченстохове и Ярославе) вселяли в нас удивление и уважение. Одна лишь Гелька не поддавалась обаянию новенькой, но и она помалкивала, отодвинутая в тень необыкновенной девушкой, какою, несомненно, была Янка.
Занимаясь делами в белошвейной мастерской, Янка приводила в восхищение сестру Юзефу. Сентиментальные пани-заказчицы подкидывали к счету двадцать — тридцать грошей, а то даже и злотувку, если им вручала упакованный товар хорошенькая стройная воспитанница с черными длинными косами и правильными чертами лица.
— А это тебе на яблочки… — шептали пани, всовывая гроши в девичью ладонь.
Сирота учащенно, хлопала длинными ресницами и стыдливо улыбалась:
— Бог вас отблагодарит.
Провожаемая любопытными взглядами девушек, Янка непринужденной походкой проходила через всю мастерскую и с высокомерной улыбкой на лице бросала только что полученную монету на серебряный поднос перед алтарем божьей матери.
Никто так, как Янка, не мог расхвалить товар нерешительной клиентке, угодить вкусам слишком требовательной дамы, а слишком капризную склонить к восхищению, слишком скупую — к покупке ненужной ей вещи и вообще придать всей белошвейной мастерской вид модного ателье.
Со временем и Янка, как некогда Йоася (когда на нее нашло «божественное призвание»), начала получать с кухни различные лакомства, делаться «исключением».
С такой жизнью, какая была в нашем приюте, мы мирились, лишь поскольку всем нам было одинаково плохо, и ни одна из нас не имела права увиливать от этих трудностей. Появление же каких бы то ни было «исключений» приводило девушек в бешенство. Тем не менее ни одна из нас не подняла голоса против привилегий Янки. По единодушному мнению воспитанниц, Янка заработала себе право «исключительности» теми подачками, которые она получала в мастерской от клиенток и которые отдавала на содержание сирот, не оставляя лично себе ни гроша. Она же, в свою очередь, ко всем относилась одинаково — со снисходительной вежливостью и доброжелательностью, в которой сквозило пренебрежение.
«Новый замечательный роман г. Писемского не есть собственно, как знают теперь, вероятно, все русские читатели, история тысячи душ одной небольшой части нашего православного мира, столь хорошо известного автору, а история ложного исправителя нравов и гражданских злоупотреблений наших, поддельного государственного человека, г. Калиновича. Автор превосходных рассказов из народной и провинциальной нашей жизни покинул на время обычную почву своей деятельности, перенесся в круг высшего петербургского чиновничества, и с своим неизменным талантом воспроизведения лиц, крупных оригинальных характеров и явлений жизни попробовал кисть на сложном психическом анализе, на изображении тех искусственных, темных и противоположных элементов, из которых требованиями времени и обстоятельств вызываются люди, подобные Калиновичу…».
«Ему не было еще тридцати лет, когда он убедился, что нет человека, который понимал бы его. Несмотря на богатство, накопленное тремя трудовыми поколениями, несмотря на его просвещенный и правоверный вкус во всем, что касалось книг, переплетов, ковров, мечей, бронзы, лакированных вещей, картин, гравюр, статуй, лошадей, оранжерей, общественное мнение его страны интересовалось вопросом, почему он не ходит ежедневно в контору, как его отец…».
«Некогда жил в Индии один владелец кофейных плантаций, которому понадобилось расчистить землю в лесу для разведения кофейных деревьев. Он срубил все деревья, сжёг все поросли, но остались пни. Динамит дорог, а выжигать огнём долго. Счастливой срединой в деле корчевания является царь животных – слон. Он или вырывает пень клыками – если они есть у него, – или вытаскивает его с помощью верёвок. Поэтому плантатор стал нанимать слонов и поодиночке, и по двое, и по трое и принялся за дело…».
Григорий Петрович Данилевский (1829-1890) известен, главным образом, своими историческими романами «Мирович», «Княжна Тараканова». Но его перу принадлежит и множество очерков, описывающих быт его родной Харьковской губернии. Среди них отдельное место занимают «Четыре времени года украинской охоты», где от лица охотника-любителя рассказывается о природе, быте и народных верованиях Украины середины XIX века, о охотничьих приемах и уловках, о повадках дичи и народных суевериях. Произведение написано ярким, живым языком, и будет полезно и приятно не только любителям охоты...
Творчество Уильяма Сарояна хорошо известно в нашей стране. Его произведения не раз издавались на русском языке.В историю современной американской литературы Уильям Сароян (1908–1981) вошел как выдающийся мастер рассказа, соединивший в своей неподражаемой манере традиции А. Чехова и Шервуда Андерсона. Сароян не просто любит людей, он учит своих героев видеть за разнообразными человеческими недостатками светлое и доброе начало.
Гражданин города Роттердама Ганс Пфаль решил покинуть свой славный город. Оставив жене все деньги и обязательства перед кредиторами, он осуществил свое намерение и покинул не только город, но и Землю. Через пять лет на Землю был послан житель Луны с письмом от Пфааля. К сожалению, в письме он описал лишь свое путешествие, а за бесценные для науки подробности о Луне потребовал вознаграждения и прощения. Что же решат роттердамские ученые?..