История Византии. Том II - [4]

.

Западные хронисты (особенно итальянские) неоднократно касались вопросов, связанных с историей Византии и ее взаимоотношениями с папством, арабами, итальянскими княжествами и франками[35]. Много споров вызывают сохранившиеся в греческом переводе письма папы Григория II императору Льву III. В 80-х годах XIX в., когда очень популярно было гиперкритическое отношение к источникам и каждая непоследовательность считалась признаком неподлинности, эти письма расценивались как подложные; сейчас их считают подлинными, но подвергшимися некоторым интерполяциям[36].

Общий характер источников довольно однообразен; полностью отсутствует иконоборческая историография и публицистика, о характере которой можно только строить предположения на основании полемических сочинений иконопочитателей. Очень мало данных о состоянии производительных сил и о социальных отношениях в городе и деревне. Очень часто приходится пользоваться более поздними источниками и отрывочными данными иноязычных историков. Такое состояние источников создает при решении многих проблем труднопреодолимые осложнения и способствует возникновению взаимно противоречащих гипотез и концепций.

Глава 2 Социально-экономические отношения и государственный строй в Византии в конце VII — середине IX в.

Аграрные отношения >(Кира Александровна Осипова)

У нас нет точных статистических данных, которые позволили бы в цифрах выразить перемены, совершившиеся в византийской деревне на протяжении VII в. Скудость источников заставляет скорее предполагать, нежели доказывать, скорее догадываться, нежели с твердой уверенностью заявлять об этих переменах. Скудость источников оставляет бесчисленные лазейки для скептиков, ставящих под сомнение самую возможность коренных сдвигов и допускающих в лучшем случае лишь некоторые количественные изменения[37]. И все-таки мы можем проследить значительные перемены в аграрном строе империи.

Частые набеги соседних племен, постоянные арабские вторжения задевали, конечно, не только крупное землевладение, но все же именно на крупном землевладении последствия этих набегов и вторжений сказались всего губительнее. Дело не только в тех трудностях, которые были связаны с восстановлением хозяйственных строений и сложного инвентаря (давилен, прессов для оливок, мельничных жерновов): в смутную пору вторжений разбегались рабы и зависимые земледельцы; они уходили в леса и горы, искали приют среди варварских племен, и у византийского государства не было сил воспрепятствовать их бегству. Одновременно с этим на византийской территории постепенно оседали варварские племена: сперва это были готы, оставившие о себе память в географическом названии Готогреция на Лесбосе, затем — по преимуществу славяне. В VII в. они вторглись в Элладу и Пелопоннес[38], в VIII в. мы встречаем их в различных областях Малой Азии: то там, то здесь оседают они отрядами в несколько десятков тысяч человек, приносят свои порядки и обычаи, свой язык[39]. Навстречу славянской иммиграции движется с востока другая волна: армяне, сирийцы, мардаиты. Все это были свободные поселенцы, земледельцы и воины, поставлявшие лучшие контингенты в византийскую армию и флот. Расселение славян и других народов на византийской территории способствовало значительному возрастанию доли мелкого свободного землевладения.

К тому же обострение политической борьбы с конца VI столетия, бесчисленные казни и конфискации имущества (особенно в царствование Фоки) имели своим результатом физическое уничтожение значительной части старой землевладельческой аристократии и раздел ее имущества.

Действительно, мы не встречаем в VIII в. ни надменной сенаторской знати, владевшей несчетными поместьями в различных концах империи, ни землевладельцев-куриалов, сплоченной городской верхушки, эксплуатировавшей сельскую округу. Эти две социальные прослойки, определявшие лицо господствующего класса поздней Римской империи, по существу погибли в острой классовой борьбе. Для представителей крупного землевладения VIII столетия характерна совсем иная фигура.

Наиболее яркий образ крупного земельного собственника этого времени — Филарет Милостивый. К сожалению, история его жизни рассказана агиографом и украшена традиционными житийными легендами, где вымысел и преувеличение причудливо переплетаются с ценнейшими бытовыми деталями[40]. Филарет всю свою жизнь провел в деревне Амния, в Пафлагонии, и хотя ему принадлежал лучший дом в деревне, он мог в случае нужды надеть ярмо на вола и вспахать поле. Агиограф перечисляет богатства Филарета: 50 участков земли, 100 пар волов, 800 коней, не считая мулов и рабочих лошадей, 12 тыс. овец. Он не забывает добавить также, что на каждом участке имелся источник, с избытком снабжавший хозяйство водой. Было бы рискованно принимать на веру житийные цифры: они столь же произвольны, как и сообщение того же жития о некоем сборщике податей, приславшем разоренному Филарету 40 мулов, груженных пшеницей, чтобы тот мог прокормить свою семью.

Филарет — не сенатор и не куриал, он представитель деревенской аристократии. Его отец Георгий был крестьянином (γηπονος), местным старостой (χατα τον τοπον πρωτευων). Судьба его имения чрезвычайно показательна для той эпохи: частично из-за арабских набегов, частично же по иным причинам он потерял свои богатства, а его владения были присвоены соседними «династами» (т. е. такими же, как Филарет, крупными собственниками) и крестьянами; кто захватил землю силой, кто получил по разделу, но вскоре у Филарета не осталось ничего, кроме отцовского дома и участка земли.