Исторические очерки состояния Византийско–восточной церкви от конца XI до середины XV века От начала Крестовых походов до падения Константинополя в 1453 г. - [146]

Дворцы христианских преемников Константина по убранству и обстановке мало чем отличались от описанного дворца Константинова — и потому могли быть и были наиболее желанными местами для заседаний византийского Общества Любителей Просвещения. Кроме столичных царских чертогов местами для заседания этого же общества служили летняя царская резиденция за городом,[1141] патриаршие палаты,[1142] более удобные помещения у частных просвещенных лиц столицы,[1143] школьное здание, если школа находилась в ведении знаменитого ученого богослова.[1144] Во дворцах для заседания Общества Любителей Просвещения назначалась определенная зала, как это было во дворце Константина Великого. Здесь один из чертогов сделался, по выражению Евсевия, «обычной аудиторией» этого императора.[1145] Что касается слушателей, собиравшихся на рассматриваемые собрания, то состав их был очень разнообразен. Сюда принадлежали епископы,[1146] царские родственники, члены синклита, придворные особы, ученые разного рода,[1147] наконец, народ столичный, всегда любопытный и очень интересовавшийся словесными состязаниями. Собрание слушателей было иногда чрезвычайно велико.[1148]

Деятельных членов византийского Общества Любителей Просвещения, т. е. таких членов, которые принимали на себя задачу занимать и поучать любознательную публику — подобных лиц во все века находилось в Византии много. Начать с самого византийского императора. Византийские императоры были большими охотниками готовить речи и рассуждения и читать их публично. Эти государи произносили публично сочиненные ими речи, которые на тогдашнем языке назывались σιλέντια (от латинского слова silentium), т. е. такие ораторские произведения, которые требовали от слушателей сосредоточенного молчания. Царственные ораторы могли брать очень разнообразные темы для своих речей, включая и темы религиозно–нравственного и строго богословского характера.[1149] Императорам противостояли в этом отношении патриарх и епископы, приближенные ко двору; по своему личному побуждению или же вызываемые к тому какой‑либо необходимостью, они принимали на себя дело публичных ораторов.[1150] Многочисленные византийские ученые также считали для себя большой честью деятельно участвовать в дворцовых собраниях Общества Любителей Просвещения.[1151] Образованнейшие из числа провинциальных епископов и лица, славившиеся ученостью, но не жившие в столице, если тем и другим приходилось посетить Византию, пользовались этим удобным случаем, чтобы показать здесь свои знания и таланты. Эти «гости» временно становились членами византийского Общества Любителей Просвещения и старались блеснуть своим красноречием.[1152] Все перечисленные лица хотя и являлись в качестве действующих членов рассматриваемого общества, но они были ораторами случайными. К ораторству в обществе любителей побуждал их не какой‑либо долг, но лишь внутреннее влечение, часто очень сильное. Но рядом с ними мы встречаем среди образованного класса византийцев и таких лиц, которые были публичными ораторами по обязанности. Бытие таких лиц служило гарантией, что общество любителей просвещения, при всяком нужном случае, не останется без ораторского празднества и услышит от обязательных ораторов немало нового для себя — и занимательного, и поучительного. В Византии существовала должность придворных риторов. Как все ученые тех времен, они были, как сейчас увидим, знатоками христианского богословия. Обычай иметь риторов при византийских императорах был обычай древний и очень нравившийся публике. Если место какого‑либо оратора почему‑либо оставалось праздным, образованные люди в Византии брали на себя смелость напомнить императору о необходимости восполнить этот чувствительный пробел — назначить нового ритора. До нас сохранилась одна такая речь, в которой красноречивый проситель побуждает императора заместить почему‑то сделавшуюся вакантной должность придворного ритора, восхваляя при этом самый обычай иметь придворных риторов.[1153] Речи древних придворных риторов и в настоящее, более требовательное, время могут производить приятное впечатление. Известный знаток греческой литературы, преосвящ. Порфирий (Успенский), ознакомившись с некоторыми речами таких риторов, существующими в рукописях, отдает им дань удивления и говорит: «Эти речи витийственны и медоточивы; читая их, невольно припоминаешь звучный стих Гомера: «из уст его речи сладчайшие меда лилися“».[1154] Византийское Общество Любителей Просвещения могло ожидать от этих риторов не только витийственных речей, но и исполненных богословской эрудиции. Почти все эти риторы были сведущими, как тогда выражались, в «небесной философии». Они были обычными консультантами императоров по сложным и трудным вопросам богословским, на них возлагалось поручение вести религиозные диспуты с поборниками неправильных богословских воззрений.[1155] Как высоко ценились византийскими императорами богословские познания придворных риторов, это видно из того знаменательного факта, что на эту должность нередко назначались лица, облеченные саном архиерейским. В течение одного XII в. встречаем троих придворных риторов, имевших этот сан: епископа Евфимия Неопатрского и даже митрополитов: Михаила Фессалоникийского