Факундо - [102]

безо всякой к тому нужды?» Вскоре я был вызван к полковнику чилийской армии дону Мануэлю Кироге, губернатору Сан-Хуана; он грелся в то время на солнышке, сидя во дворе присутственного дома, и потому, а также ввиду моей молодо­сти, губернатор, естественно, разговаривал со мной сидя и не снимая шляпы. А я впервые предстал пред очи начальства, не знал жизни, был молод, заносчив — так я был воспитан, возможно, на меня влияло ежед­невное общение с Цезарем, Цицероном и другими моими любимцами. По­скольку губернатор не ответил на мое уважительное приветствие, то прежде чем дать ответ на его вопрос: «Это ваша подпись, сеньор?» — я стремительно приподнял сомбреро, затем умышленно нахлобучил его и решительно сказал: «Моя, сеньор!» Последовавшая немая сцена приве­ла бы всякого ее наблюдавшего в замешательство — кто тут начальник, а кто подчиненный, кто кому бросает вызов: губернатор, пытающийся заставить меня потупить взор,— глаза его метали молнии гнева — или я, холодно, не мигая уставившийся на него; мне хотелось дать понять, что его ярость разобьется о душу, коей неведом страх.

Я выиграл поединок, и он, взбешенный, вызвал адъютанта и отпра­вил меня в тюрьму. Друзья меня навещали, среди прочих приходил нынешний министр Ласпью, который был расположен ко мне: он посовето­вал сделать то, что всегда делал сам — отступиться. Сразу же явился и мой отец и, узнав о происшедшем, сказал: «Вы совершили глупость, но дело сделано: теперь пожинайте плоды и не хнычьте». На допросе меня спросили, не выражал ли кто при мне недовольства правительством, я ответил — многие. Стали допытываться, кто же, но я сказал: никто не уполномочивал меня ничего сообщать властям. Настаивают, я возра­жаю, мне начинают угрожать, я их поддразниваю; дело закрыли, и я был отпущен на свободу. Таким образом сами власти посвятили меня в то, что в городе существуют различные партии и борьба мнений разделила Республику. Я понял: не в Риме и не в Греции надо искать свободу и родину, а здесь, в Сан-Хуане, участвуя в событиях, которые назревали в последние дни президентского правления Ривадавиа. Случай подтолк­нул меня в самую гущу борьбы партий, о коих я до той поры и не ведал.

Раз на празднике в Пуэбло-Вьехо я выпустил ракету по ногам сбив­шихся в кучку коней. Из группы всадников выскочил все тот же пол­ковник Кирога, в то время уже экс-губернатор — он принялся ругать ме­ня, обвинял в умышленном оскорблении, хотя сделал я это, в сущности, по легкомыслию. Перепалка перешла в поединок, он был на коне, я пе­ший; за ним плотной стеной стояли пятьдесят всадников, я же не сво­дил глаз с него самого и с его быстроногого коня, боясь прозевать мо­мент нападения. И тут я вдруг почувствовал: какой-то предмет сзади, как бы понукая, подталкивает меня. Рукой пытаюсь нащупать и обна­руживаю... что мне подают пистолет. В ту минуту я тоже оказался во главе группы, вставшей, сдвинув ряды, на мою защиту. Федералисты, возглавляемые Кирогой Каррилем, были готовы к схватке с унитариями, а я, не думая ни о чем подобном, послужил для нее затравкой. Но экс-губернатор ретировался, смущенный тем, что его выставили на посме­шище, и, пожалуй, удивленный своим вторичным вынужденным отступ­лением перед мальчишкой, который попал в затруднительное положение, но не трусил. На другой же день я стал унитарием. Спустя несколько месяцев я уже разбирался, в чем суть раздоров, в людях, их намерениях, и с той минуты был вовлечен в противоборство.

Едва началась война, я оставил лавку моей тетке донье Анхеле и за­писался в войска, поднявшиеся в Лас-Кихадасе против Факундо Кироги, участвовал в кампании при Хачале, в стычке при Тафине, чудом избежал плена, чуть не попав к врагу с повозками и лошадьми, которые захватил в Посито, находясь в распоряжении дона Хавьера Ангуло. Вместе с от­цом бежал в Мендосу, где против братьев Альдао восстали те самые вой­ска, что одержали победу над нами в Сан-Хуане, и вскоре дон X. М. Эчегарай Альбаррасин порекомендовал меня адъютантом генералу Альвара­до, ну а тот передал меня генералу Мойано[446]. Генерал привязался ко мне и даже подарил однажды в награду за сумасбродство буланого в яб­локах коня — на этом коне был взят в плен дон Хосе Мигель Каррера. Потом я стал адъютантом в пехотном отряде, входившем в состав Вто­рого Кирасирского полка генерала Паса; затем стал дельным инструкто­ром по рекрутскому набору, что может подтвердить полковник Шено, под чьим командованием я прослужил пятнадцать дней; позднее за глубокое знание маневров и тактики кавалерии был назначен заместителем ди­ректора военного училища.

Но самые сильные восторги и незабываемые воспоминания из тех, которые порождает война с ее иллюзиями и фимиам славы, опьянявший капитана действующей армии, оставила во мне мендосская кампания, та, что закончилась страшной трагедией у Пилара[447]. Эта кампания была для меня сама поэзия, это был идеал — все происходило так, как опи­сывается в книгах. Восемнадцатилетний никому не известный безбородый юноша, я упивался восторгом, был полон энтузиазма, и пусть я и не сделал ничего полезного — простой адъютант без единого солдата под моим началом, я ничего не решал,— но я мог стать героем, всегда был готов принести себя в жертву, погибнуть, если нужно, во имя даже са­мого малого успеха.