Эйфельхайм: город-призрак - [131]

— Он истекает кровью внутри, — объяснила лекарь крэнков; когда Дитрих спросил у нее совета. — Если не будет пить бульон, я ничем не смогу ему помочь. Но даже если бы пил, — добавила она, — это лишь продлило бы агонию. Все наши надежды связаны с Гансом, а Ганс сошел с ума.

— Я буду молиться о его душе, — сказал Дитрих, но врачевательница махнула рукой: о душе, о жизни, о смерти, о надежде — все равно.

— Ты можешь верить в то, что energia способна жить без подпитывающего ее тела, — ответила крэнкерин, — но не требуй подобной глупости от меня.

— Вы ставите плуг впереди быка, доктор. Именно дух питает тело.

Но лекарь была материалистом и не стала слушать его. Как и весь ее народ, сведущая в деталях, она рассматривала тело крэнка всего лишь как машину, подобную мельничному колесу, и не давала себе труда задуматься о той воде, что заставляла его вращаться.

* * *

Прошла неделя, новых известий не последовало, страх перед чумой начал ослабевать, и люди стали смеяться над теми, кто так боялся ее прежде. К Рождеству Иоанна празднества выгнали всех из домов. Арендаторы отправляли десятину мясом в пасторат и жгли костры на холмах и даже на Катеринаберге так, чтобы всенощная казалась рябой от рыжих всполохов. Ребятня бегала по деревне, яростно очерчивая дуги факелами, отпугивая драконов. В конце концов на церковном лугу запалили огромное колесо из досок и веток и пустили вниз с холма. Громкий вздох разочарования сорвался с сотен губ, когда оно завалилось на бок, прокатившись лишь половину пути. Дети кричали от восторга при виде пламени и неожиданного поворота дел, но взрослые закудахтали о дурном предзнаменовании. Огненное колесо обычно докатывалось до самого подножия, говорили старики, кивая друг другу без лишних слов, хотя память и могла подсказывать им обратное.

— Наблюдение за вашими обычаями было главным занятием Скребуна, у меня есть фраза в голове, что этот пример может его порадовать, — прокомментировал происходящее Ганс. — Он умирает.

— И, умирая, заслуживает радости. — Дитрих умолк, но некоторое время спустя спросил: — Ты любил своего хозяина?

— Бва-уа! Как мог я не любить? Это записано на атомах моей плоти. Тем не менее еще один кусочек знаний, питающий мозг, порадует его. — Вдруг он замер. — Готфрид-Лоренц зовет. Есть проблема.

* * *

Готфрид надел венок из цветов и сбросил кожаные рейтузы, прыгая среди гуляк. Мало кто отныне замечал это, ибо у него не было срамных частей для показа. По крайней мере, ничего, что женщины смогли бы признать за таковые. Каким-то образом, в кутерьме, он ударил Сеппля Бауэра по венку своей зазубренной дланью, и молодой человек теперь лежал ничком среди мерцающих факелов. Некоторые в толпе улюлюкали. Другие собрались только сейчас, спрашивая, что произошло.

— Монстр напал на моего сына! — заявил Фолькмар. Он обвел рукой соседей. — Мы все это видели.

Кое-кто кивнул и забормотал в знак согласия. Другие отрицательно покачали головой. Некоторые закричали, что это была случайность. Беременная Ульрика вскрикнула, увидев неподвижно лежащего мужа.

— Ты животное! — закричала она на Готфрида. — Ты животное!

Дитрих видел гнев, смущение, испуг, недвусмысленные жесты. Краем глаза заметил, как в темноте вокруг собралось множество крэнков, и один из них, носивший ранг сержанта и известный потому как Прыгающий Макс, расстегнул застежку на мешке, в котором держал pot de fer.

— Грегор, — подозвал Дитрих каменотеса. — Беги, приведи Макса из замка. Скажи ему, у нас есть дело для господского суда.

— Суда маркграфа, ты хочешь сказать! — завопил Фолькмар. — Убийство требует более высокого суда.

— Нет. Гляди! Твой сын дышит. Нужно только зашить рану и дать ему отдохнуть.

— Но ты к нему не притронешься, — ответил Фолькмар. — Твое мягкосердечие в отношении этих демонов позорно.

Неизвестно, что могло произойти, не прибудь Макс с полудюжиной солдат и не навязав им господский мир. Когда приехал Манфред, весьма раздраженный из-за столь позднего часа, то счел произошедшее несчастным случаем и повелел рассмотреть мнения всех сторон на ежегодном суде в День св. Михаила.

Толпа угрюмо разошлась; некоторые ободряюще хлопали Фолькмара по плечу, другие смотрели на него с отвращением.

— Фолькмар — неплохой человек, — сказал Грегор Дитриху, — но часто болтает, не подумав. И говорит обо всем с такой уверенностью, что не может потом отказаться от своих слов, не прослыв глупцом.

— Грегор, иногда я думаю, ты — умнейший человек во всем Оберхохвальде.

Каменотес перекрестился:

— Видит Бог, это не слишком-то большое достижение.

* * *

Когда гуляки разошлись, и пастор остался наедине с крэнками, Ганс сказал:

— Герр — умный человек. Через три месяца, когда соберется суд, все вопросы уже отпадут.

Готфрид прикоснулся к плечу Дитриха, отчего тот вздрогнул.

— Отец, я согрешил. Сеппль насмехался надо мной, и я, не подумав, ударил его.

Священник посмотрел на новообращенного.

— Вина может соразмеряться с обстоятельствами, — допустил он. — Если instinctus взял верх над тобой…

— Мой грех не в том, что я его ударил.

— В чем же тогда?

— После… Я был счастлив.

— Ах вот что! Это действительно