Двое - [15]

Билеты можно приобрести в салоне автобуса. Прямо сейчас, через несколько минут…»

Шофер «Икаруса», обхватив голову руками, читает брошюру «Все о сексе». В салоне одиноко сидит бурят с дочкой. Больше желающих нет.

Лучше уж идти по набережным, по той стороне, где дома. Катя не могла удержаться, чтобы не заглянуть в окна первых этажей. Заглядывала всегда с сочувствием и развлекалась тем, что включала внутренний голос и беседовала с хозяйкой комнаты.

— Так. Комната у вас хорошая, но — неуютно. Купите две настольные лампы и торшер. Как можно читать при тусклой люстре? Не экономьте на освещении, сделайте, как говорю. Комнату не узнаете.

Другое окно. Женщина поливает цветы.

— Да, я вижу, что цветы любите. Но нельзя же этот чудный цветок держать в синей ободранной кастрюльке. И потом — снимите со стены полированную досочку с Есениным. И Микки-Мауса с комода тоже уберите. Я вам потом объясню почему.

Жизнь, которую Катя видела в окнах первых этажей, была так понятна, так узнаваема. Вот женщина, нагнувшись, моет тряпкой пол, пятясь к двери. Кровь прилила к лицу. Мужчина лежит на диване с котенком на груди.

Вот беременная, стоя, трет что-то на терке. Муж в кресле смотрит телевизор, с колена свесилась «Советская Россия».

А эта пришла с работы, надела халат и гладит на одеяле. Дочка за тем же столом делает уроки. Парень в трусах подошел к окну и харкнул в форточку.

В окнах первых этажей Катя ни разу не видела злых женских лиц.

Но были в старых районах дома, мимо которых Катя не любила ходить. Двери парадных здесь всегда были нараспашку, на полу — неистребимый кафель, сквозной проход во двор. Катя представляла себе, кто тут жил до революции. Папа — либеральный адвокат. Мама — тоже думала о народе, состояла в разных попечительских советах. Дети, Ляля и Митя, ходили в гимназию. Оказалось, что в новом наступившем веке жить им не разрешается. В восемнадцатом году Митя вышел на полчаса к товарищу и не вернулся. И папу, когда время пришло, вывели из этой парадной в машину и отправили на тот свет. А мама и Ляля умрут в блокаду. Даже в теплый день тянуло из этих петербургских парадных смертным холодом.

На угловом доме висела мемориальная доска: «Здесь жил и умер артист В.Смирнов». На лавочке у парадной сидели две пенсионерки. Одна — с посохом, уже отключенная от действительности. Другая — быстроглазая, в коротком голубом пальто. Видя, что Катя остановилась перед доской, быстроглазая подошла и стала рядом.

— Здесь артист Смирнов жил. А вы приезжая?

— Нет, я местная. Просто гуляю.

— А-а. Я смотрю, женщина интересная.

— Вы тут живете?

— Вон мое окно. Идите сюда, вот это. Двенадцать окон от угла — все наша квартира. Коммунальная. С блокады тут живу. Сейчас племянник с Краснодара приехал, студент.

— А где племянник учится?

— Как-то… Гигиенический, что ли. Не знаю, врать не буду. Не дождусь, когда кончит да уедет.

— А что?

— Лежит на диване полдня, все покрывало измочалит. Ведро не вынесет, не допросишься. «Еще не полное, тетя Люся», — пенсионерка засмеялась. — Его мать мне сестра, за полковником замужем. Так-то хорошо живут, машина есть, да полковник-то облученный, ракетчик. Ничего не может.

«Так, пошли дальше», — подумала Катя. Быстроглазая, разочарованная потерей собеседника, вернулась на лавочку.

У большого щита с планом Петропавловской крепости стояла группа. Женщины были одеты в светлые кримпленовые пальто, а мужчины в спортивные костюмы. Катя любила экскурсантов-провинциалов: небось, не по магазинам бегают, а в музей пошли. В задних рядах шел тихий разговор.

— Не знаете, у Екатерины Великой дети были?

— Не было у нее никого, одни любовники.

— А как фамилия Петра Первого, не помните?

— При чем тут фамилия? Петр Первый, и все.

Женщина-экскурсовод, не опуская указку, повернулась к разговаривающим. Катя почувствовала на себе тяжелый взгляд, от которого захотелось спрятаться за Трубецкой бастион.

— Так. Давайте договоримся: сейчас говорю я, а после окончания экскурсии будете говорить вы.

Затихнув, кримпленовые пальто потянулись в собор. Экскурсоводша провела туристов к царским вратам, но и здесь, у алтаря, не могла успокоиться.

— Все стали полукругом. На расстоянии указки, ближе не подходите. Низкорослые — вперед. Я сказала: низкорослые — вперед!

«Тяжелый случай», — Катя повернулась и пошла к выходу. Тетя в синем халате и валенках загородила проход.

— Что же вы гробницу Александра Освободителя не осмотрели?

«Совсем рехнулись», — Катя обогнула тетку и вышла на темную площадь.

Пора было возвращаться домой, и Катя села на трамвай. На той же остановке сел дядька в непромятой фетровой шляпе. Катя оказалась у окна, он рядом.

— Вы меня извините за вопрос. У меня есть билеты на вечер отдыха «Для тех, кому за тридцать». Вы не хотите пойти?

Катя взглянула на гражданина. Это кому же тут за тридцать? Мужчина был не то, чтобы неопрятный, а какой-то заброшенный, уцененный. Не нахальный, нет. Интересно, кем он работает? Такие при рытье канав в дождливую погоду стоят на краю ямы, руки в карманах, и смотрят, как рабочие меняют трубы.

— Спасибо, но я никак не могу. Очень занята.

— А то пошли бы. Вы подругу пригласите, а я товарища возьму.