Двое - [16]

В кои-то веки на вечер пригласили! Взять бы, да и пойти, для смеху. Чтобы потом подругам рассказать. Наверное, угостит сухим вином с шоколадкой. Придется с ним, страшно подумать, танцевать. Самое главное, конечно, потом… Или помыслы его чисты?

Мужчине было на вид лет пятьдесят пять. Плотный, с короткой шеей. Носки вместе, пятки врозь… Никем не востребованный, никому не нужный. Кате уже не хотелось смешить подруг. Она встала и, стараясь не задеть соседа коленями, пошла к задней двери вагона.

На площадке стояли мужчина с удочкой и два мальчика.

— Серый, а правда, что у человека два полушария? Он обоими, что ли, думает?

— Ты, Толик, одним.

— А ты, козел, вообще спинным думаешь.

Детдомовцев сразу узнаешь по лицам, а еще вернее — по обуви. Трамвай шел к вокзалу.

— А мы там есть будем? — спросил мальчик в сандалиях.

— А как же, — ответил мужчина, не поворачиваясь. — И воду взяли, и булка есть… Рыбы наловите, так и уха будет.

— Сколько мы там пробудем? — спросил второй, и голос его выдавал привычку не ждать для себя ничего хорошего.

— Сколько захотим. Если дождя не будет, то и заночевать можем.

Мужчина говорил однотонно, трогая пальцем крючки, и, было видно, без всякого желания завоевать сердца. От мальчиков пахло казенным домом. Катя вышла из трамвая и, стоя на тротуаре, посмотрела на мужчину с удочками еще раз. Трамвай двинулся. Мужчина по-прежнему спокойно смотрел в окно, но не на Катю, а на что-то, чего ей не было видно.

По свету в окнах Катя поняла, что сына нет дома, а муж сидит на кухне. Лифт не работал, и пока Катя медленно поднималась на двенадцатый этаж, ей пришло в голову, что убегать из дому и бродить бесцельно по городу скоро надоест и что жизнь должна наполниться новым смыслом, о котором она смутно догадывалась.

Иначе все, что останется после тебя, это запись в медкарте:

«Агеева Екатерина Сергеевна. Ассистент Института культуры.

Жалуется на быструю утомляемость. Лимфоузлы не увеличены. Зев чистый».

1995 год

Деревня

Из Москвы в деревню ехали в общем вагоне. Оля еще на вокзале настроилась: народ люблю, всем социальным слоям сочувствую. Опытная Татьяна штурмом взяла две верхние полки, и Оля быстро залезла наверх и затихла, обдумывая: надо ли угощать попутчиков печеньем после того, как в борьбе за спальное место ты двинула их рюкзаком.

Было только девять часов вечера. Спать рано, читать темно. Удобно было только думать. Да, вот так живут люди, так они ездят в поездах. Простой человек брезглив, вот он и писает в тамбуре, чтобы не заходить в грязный туалет.

Татьяна еще при Горбачеве первая купила избу в деревне. Теперь в соседнем Княжеве живет балерина с кинокритиком, в Воробьевке — пара историков-медиевистов. «Кругом московская мафия», — говорили местные. Татьяна каждое лето звала: приезжай, поживи в настоящей деревне. Лес, тишина…

Оля помнила зимние городские сумерки. Учительница читает из «Русской речи»:

«Меж высоких хлебов затерялося небогатое наше село…».

Оля окончила школу с золотой медалью, но все пятерки и похвальные листы не удержали забрезжившего было жениха. И умение чертить втулку в трех проекциях не помогло отличить зло от добра, а от Некрасова осталась печаль, вещь в жизни необходимая.

— В Загорье женщина есть, пьесы пишет, — сказала Татьяна. — В Москве о ней все уши прожужжали, а она в четырех километрах от меня живет. Ее за границей ставят. В гости сходим.

Ночью в вагон села тетка с мешком, который ходил ходуном. Как только поезд тронулся, поросенок завизжал и визжал до самого утра.

Пенсионерка с боковой полки посочувствовала: «Устал, наверно, в мешке лежать, вот и нервничает». Тезис о долготерпении народа подтверждался. Спали, не раздеваясь. На третьей полке лежали мужчины в обуви, лицом к стенке. Мужчины поехали дальше, а Оля с Татьяной, помятые, сошли в Осташкове в пять утра.

Страшно открывать дверь избы, где год никто не жил. В сенях — ведра с прошлогодней водой. На диване мертвая мышь. И начатый пасьянс «косынка» на столе.

День приезда не регистрируется в книге жизни, и Оля ходила туда-сюда, ожидая наступления гармонии. Когда ложилась спать, ей показалось, что она стала естественней и проще.

Утром Оля взяла ведро и пошла к колодцу в конец деревни. Из соседних ворот вышла корова, выпачканная свежим навозом. Три курицы собрались было проводить подругу, но передумали и повернули назад.

— Посрет, поссыт и лягит, — сказала хозяйка, снисходительно глядя на корову. — Скажите Татьяне, сегодня хлеб привезут.

О прежней деревне Оля знала от домработницы Дуси. Дуся рассказывала охотно, с тайным уважением к тирану.

— Косить не давал. Ну не давал косить, и все тут. Ложки отбирали, доча. Зеркальце отобрали. Перед Троицей мать увидела, что опять из сельсовета к нам идут, два раза чохнула кровью и померла.

В полдень Татьяна с Олей лежали на одеяле в саду. Мимо проехал мужик на велосипеде, тактично не глядя на праздных женщин. Больше в этот день Оля никого не встретила на улице.

Деревня отдыхала: нет больше ни кнута, ни пряника. Тишина.

Перед ужином Татьяна посмотрела в окно.

— Анюта идет. Жива еще. Мужа в прошлом году похоронила.

Во двор вошла маленькая женщина с темным лицом, одетая в детское.