Древняя Русь и ее соседи в системе международной торговли и натурального обмена - [3]

Но была и третья программа, правда, только в Киеве, при дворе великого князя Святополка Изяславича. Ее проводили “уные” (юные) сподвижники Святополка II. Название не показывает их истинного возраста, это просто было название партии, опиравшейся на купеческий капитал и имевшей польско-немецкую ориентацию. Именно эта партия толкала великого князя на войны, потому что пленных продавали в рабство купцам, увозившим их в Регенсбург и Венецию для дальнейшей перепродажи в Египет. Греки были конкурентами этих купцов, и потому митрополия была в оппозиции Святополку II, а Киево-Печерская лавра, соперница митрополии, Святополка поддерживала. В лавре же работал летописец Нестор: ориентация летописца очевидна [6, с. 171-172].

Так вот, куманофобия XII в. была программой заграничных купцов и их прихлебателей в Киеве. Им она была выгодна, и их позиция объяснима. Историки XVIII-XIX вв. еще не успели изучить историю Великой степи и фантазировали на ее счет. А вот для науки XX в. эти фантазии неуместны. Именно взгляды этой партии повторяют перечисленные авторы.

Нет, не отсталой была русская наука предреволюционного периода, но и не передовой. Юридическая школа сомкнулась с экономической в самом остром вопросе истории Древней Руси – проблеме восточных соседей. И вывод у обеих школ был один: “бей дикарей”. Как это совпадает с американским решением индейской проблемы: “хороший индеец – мертвый индеец!” И как это решение омерзительно ныне! Сами американцы стыдятся того, что их предки выдавали премии за скальп индейца, как за хвост волка. Нам, к счастью, нет поводов стыдиться прошлого. Наши предки дружили с половецкими ханами, женились на “красных девках половецких”, принимали крещеных половцев в свою среду, а потомки последних стали запорожскими и слободскими казаками, сменив традиционный славянский суффикс принадлежности – “ов” (Иванов) на тюркский – “енко” (Иваненко).

Этносы возникают и пропадают в историческом времени, поэтому, для того чтобы разобраться в географической проблеме этногенеза, надо выучить историческую науку – историю событий в их связи и последовательности. Историю не текстов, не институтов, не культурных влияний, а деяний, и только тогда можно получить достоверный материал, который бы не шокировал читателя, умеющего понимать прочитанное и критически его воспринимать.

Выслушаем и другую сторону. Нельзя упрекнуть перечисленных выше историков в том, что они были невнимательны к летописным сведениям, к актам, глоссам и древнерусской литературе. Нет, они все это прекрасно знали, и их исследования не теряют своей ценности... при одном, непременном условии: летописцы сами были людьми своего времени и фиксировали свое внимание на событиях экстраординарных, посвящали им яркие страницы. Но было бы ошибочно не замечать общего фона, который для летописцев и их читателей был настолько очевиден, что они не уделяли ему внимания.

Именно поэтому самое пристальное изучение летописных сведений может дать только искаженную картину событий. Однако привлечение широкого материала из истории окрестных стран позволило А. Ю. Якубовскому отнестись критически к банальному пониманию истории Руси и половецкой степи как вечной войне не на жизнь, а на смерть. Еще в 1932 г. он писал: “Историография, заполненная рассказами о военных столкновениях с половцами (куманами), не сумела заметить того факта, что для отношений между русскими княжествами и половецкой степью более характерными и нормальными являются не набеги, а интенсивный товарообмен” [23, с. 24].

С еще большей уверенностью высказались по этому поводу другие исследователи, компетентность которых не вызывает ни малейшего сомнения.

“Идея извечной принципиальной борьбы Руси со степью – явно искусственного, надуманного происхождения”, – пишет В. А. Пархоменко [12, с. 39]. В. А. Гордлевский еще более категоричен: “...официальное, навеянное церковью представление о народе, живущем не в городах, где утвердилась христианская вера, а в степи, идет... с запада... – через католических миссионеров; культурные связи между Киевом и Западом принесли и взгляд на половцев как на “батог Бога” – бич Божий” [2, с. 487]. А ниже В. А. Гордлевский указывает, что по мере взаимного привыкания идет изменение политических взаимоотношений между половцами и русскими; в XII в. они становятся все более тесными и дружественными, “врастают в повседневный быт”, особенно путем смешанных браков во всех слоях общества [2, с. 487]. Итак, перед нами две взаимоисключающие концепции, с обеих сторон солидно аргументированные, вследствие чего проблема остается открытой. Попробуем решить ее “панорамным” методом, так как разбор летописных текстов нами проделан в специальной работе [7, с. 92-100], благодаря чему отслоена достоверная информация, на которой можно базировать широкие выводы.

Куманофобия основана на безусловном доверии к оценкам автора “Слова о полку Игореве”. Однако, хотя гениальность и древность поэмы не подлежат сомнению, критическое восприятие ее, как всякого источника, обязательно. Оценки часто возникают за счет личных симпатий автора, его связей, вкусов и целей, которые нам, потомкам, неизвестны. Достоверность информации может быть установлена только соотношением суждения древнего автора с бесспорно установленными фактами. Достаточно проделать такое сравнение, чтобы убедиться, что автор “Слова о полку Игореве” был пристрастен