Цирк зимой - [3]

Шрифт
Интервал

Я думала, слона унесет течением, и представляла, как его серая туша бьется о деревья под водой, переворачивается вверх ногами в коричневой воде. Но темнота и непроглядная поверхность скрыла его. Он утонул у нас под окном и не сдвинулся с места, и когда вода ушла, он там так и лежал, закоченевший, холодный и такой большой, что даже лежа на боку он был ростом с Чарльза. Привязав его к лошадям, Чарльз выволок его подальше от дома, где мы его и сожгли.

Но тогда я еще не знала, что туша слона так и покоится под окном, потому что небо было все время темным, серым и коричневым, прямо как вода вокруг. Все текло, небо, вода и время, так что нельзя было отличить один день от другого или разглядеть, где кончается река, а где начинается небо.

На второй или третий день в переднюю вплыло бревно и стало стучаться о пианино. Чарльз сначала посмеивался и говорил, что старое пианино все равно было расстроено, но через пару часов непрекращающегося бум-бум-бум он перестал шутить. Пианино было только наполовину покрыто водой, и бревно, повинуясь течению, задевало клавиши, выдавая случайные аккорды. Почти каждый час течение сдвигало его к новым клавишам и река начинала наигрывать новую мелодию.

Наконец Чарльз заявил:

— Вытолкну пианино через переднюю дверь. Не могу выносить этот шум.

Но я заплакала и сказала:

— Не надо, я слишком слабая, и если ты в беду попадешь — помочь не сумею. Давай засунем в уши лоскутки, как-нибудь обойдется.

Нам с Чарльзом беруши помогли, но ребенку нет. Она все время их вытаскивала и не переставала плакать, если только я ее не кормила грудью, отвлекая от слез. Вода все поднималась, плюхая о картины, висящие у лестницы, и медленно взбираясь к нам. Стуки и мелодия теперь доносились из-под воды, как будто плаваешь в пруду и ныряешь, пока кто-то играет на пианино на берегу. Мы с Чарльзом вынули беруши, но хоть шум и заглушило, Милдред все рыдала, глотая воздух и слезы.

В ту ночи звук подводной музыки вплыл в мои сны, и мне приснилось, что я играла на пианино в нашем утонувшем доме, двигая пальцами сквозь ленивую Виннесоу. Чарльз стоял рядом, постукивая в такт течению по пианино, а Милдред вывернулась у него из рук и плыла вверх и вверх, а ее белая детская ночнушка развевалась за ней, как крылья.

Я выпрямилась в кровати, разбуженная криками Милдред. Растолкала Чарльза и пересказала мой сон.

Он потер затылок.

— Наверное, мы с ума уж сходим. От всего этого шума.

— Заглушить мы его не можем, а она не засыпает.

— Ну, — ответил Чарльз, — на то есть бренди.

Он достал бутылку яблочного бренди из шкафа, намочил в нем платок и дал Милдред пососать, и промокал его каждые пять минут, наконец она насосалась и заснула.

Через несколько дней — мне кажется, что два, а Чарльз божится, что всего один — нас разбудили крики «Эй вы там» с улицы. Ливень прекратился, и Уоллес Портер послал к нам своих рабочих на плоту, сделанном из стенки циркового вагона. Чарльз связал из простыней веревку и спустил к ним Милдред в колыбели, потом меня, а затем слез и сам. И хотите верьте, хотите нет, а когда мы проплыли вокруг дома, услышали, как пианино разваливается на части и выплывает по кускам из дверей. Мы Чарльзом закричали и бросились обниматься, тыкая пальцами в обломки и хохоча, как безумные, какими мы, наверное, и стали от голода — не ели уж несколько дней. Сидя на плоту, мы слушали, как дождь перестал бить по крыше, как не плакал ребенок, как не звенело пианино, как не выл слон — только чудесную тишину над разлившейся рекой

Наши спасители были сильными от воздвижения шатров и вычистки сараев, но под глазами у них были темные круги, под пустыми глазами на печальных лицах; они едва нам кивнули, прежде чем поплыть к зимним квартирам. Чарльз спросил: «Что со всем сталось?» Но они не ответили, так что Чарльз взял доску и начал грести, помогая удержаться на курсе. Я сидела на носу плота и смотрела в грязную воду, откуда всплывали мертвые лица и умоляли «Помогите нам, пожалуйста». Но было слишком поздно, я знала, и лица ныряли назад в ил. Некоторые из них были местными горожанами, но были и незнакомцы, и я задумалась, откуда их сюда принесла Виннесоу и сколько бы они еще проплыли, если б не застряли тут, и как узнать, куда отправить теперь их тела?

Вокруг нас плавали животные из зверинца, висели в ветвях, а еще там были и собаки, и кошки, и коровы. К нам поплыла лошадь, выпучив глаза и отфыркиваясь от воды. Чарльз набросил ей на шею веревку, чтобы тащить за плотом, но потом линь натянулся, будто мы поймали большую рыбу, и пришлось ее обрезать карманным ножом.

К поверхности поднялось что-то большое и серое, я наклонилась поближе, и вдруг мне в лицо брызнул фонтан из воды и воздуха — я смотрела в глаза гордости Уоллеса Портера, бегемотихи Хелен. Она кружила вокруг нас и подныривала под плотом. Один из рабочих перестал грести и пробормотал: «Может, хоть она выживет», и это было первое, что они сказали за все время плавания.

Мы доплыли до зимних квартир и увидели особняк Портера, гордо возвышающийся на островке посреди бурлящей воды, а большинство сараев было затоплено. Рабочие высадили нас на острове, к нам с холма сбежали служанки, завернули в пледы и повели к дому. Одна из них принесла мужчинам сэндвичи, они молча их сжевали и опять отплыли, чтобы искать других выживших и привезти их к Портеру.


Рекомендуем почитать
Встречи и верность

Книга рассказывает о людях разных поколений, но одной судьбы, о чапаевцах времен гражданской войны и Великой Отечественной — тех, кто защищал в 1941–1942 гг. Севастополь. Каждый рассказ — это человеческая судьба и характер, а все они объединены поисками нашего молодого современника — Глеба Деева.


Тарабас. Гость на этой земле

Австрийский писатель Йозеф Рот (1894–1939) принадлежит к числу наиболее значительных мастеров литературы XX века. После Первой мировой войны жил в Германии, был журналистом. Его первые романы «Отель “Савой”», «Мятеж», «Циппер и его отец» принесли ему известность. Особенно популярным по сей день остается роман «Марш Радецкого». Рот презирал фашизм, постоянно выступал в печати против гитлеровцев, и в 1933 году ему пришлось покинуть Германию. Умер писатель в Париже. Роман «Тарабас», впервые переведенный на русский язык, на свой лад рассказывает историю библейского блудного сына, которую писатель перенес в годы после Первой мировой войны.


Страшно ли мне?

«Страшно ли мне?» — этот вопрос задают себе юная партизанка, вчерашняя гимназистка, а сегодня политкомиссар партизанской бригады, а потом жена, мать, бабушка; вчерашний крестьянский парень, а теперь смелый, порой до безрассудства, командир; а потом политический деятель, Народный герой Югославии; их дочь, малышка, девочка-подросток, студентка, хиппи, мать взрослых детей, отправляющаяся с гуманитарной миссией в осажденное Сараево… И все трое отвечают на поставленный вопрос утвердительно… За событиями и героями романа прочитывается семейная история словенской писательницы Маруши Кресе (1947–2013), очень личная, но обретающая общечеловеческий смысл и универсальность.


Невеста скрипача

Герои большинства произведений первой книги Н. Студеникина — молодые люди, уже начавшие самостоятельную жизнь. Они работают на заводе, в поисковой партии, проходят воинскую службу. Автор пишет о первых юношеских признаниях, первых обидах и разочарованиях. Нравственная атмосфера рассказов помогает героям Н. Студеникина сделать правильный выбор жизненного пути.



Царский повар

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.