В 1791 году А. И. Мусин–Пушкин был назначен обер–прокурором Святейшего Синода. В том же году, 11 августа, Екатериной II был издан указ, по которому Синоду разрешалось собрать и изъять из монастырских архивов и библиотек рукописи, представляющие интерес для русской истории.
Этим занялся А. И. Мусин–Пушкин. Не позже 1792 года (точная дата не установлена) он приобретает сборник XVI века, в котором обнаруживается список «Слова о полку Игореве».
Жертвой московского пожара 1812 года становятся дом и библиотека графа. Список XVI века гибнет. В научный обиход приняты издание Мусина–Пушкина и список, сделанный для Екатерины.
Оригинальная история списка XVI века сразу же вызвала скептическое отношение к «Слову» у некоторых отечественных и зарубежных ученых, предположивших, что речь идет о фальсификации, призванной оправдать империалистическую политику Екатерины аргументами прошлого. Назывались и возможные кандидатуры исполнителей подделки (в их числе и Мусин–Пушкин).
Исторические и лингвистические доводы скептиков были столь внушительны, что вся литература по «Слову», накопившаяся за два века беспрерывного изучения, посвящена одному вопросу — подлинно ли «Слово о полку Игореве».
Спор скептиков и защитников, по сути, напоминает известный диспут Остапа Бендера и ксендзов.
— Бога нет,— сказал Остап.
— Есть, есть,— сказали ксендзы.
Скептики целиком отвергают «Слово», апологеты с такой же категоричностью признают его.
В первой половине XIX века, когда родилась скептическая школа в России, многие исторические факты, косвенно подтверждающие подлинность «Слова», ещё не были известны.
М. Т. Каченовский, главный представитель школы, провозгласивший принцип «Для науки нет ничего приличнее, как скептицизм»>2, в первой же своей статье «Об источниках русской истории»>3 подверг сомнению договоры Олега и Игоря с греками. В статье «Параллельные места в русских летописях» он усомнился в подлинности многих сообщений древнерусских хроник, полагая, что известия эти вписаны были позже, т.е. в XVI веке>4.
М. Т. Каченовский и представители его школы призывали: факты должны быть сопоставлены друг с другом, и судить о них надо в соответствии «с общими законами исторического развития». Впоследствии другой представитель скептической школы
Н. И. Надеждин писал: «Всякий факт сам по себе имеет внутренние условия достоверности… Эти внутренние условия создают историческую возможность факта… Никакой древний исторический манускрипт, никакой известный авторитет, выдержавший всю пытку обыкновенной критики, не убедит меня в подлинности факта, если он представляет решительное противоречие этим законам»>5.
Такое отношение к древностям было продиктовано необходимостью. С ростом национального самосознания наука нередко становится на службу казенному патриотизму, тогда историография начинает отходить от истории. Факты или неверно освещаются, или фальсифицируются в угоду возникающему на прошлое взгляду.
Явление это универсальное. Почти все европейские историографии пережили такой период. И основатель западной скептической школы Август Шлецер на реалиях обосновывал необходимость строгого недоверчивого отношения к историческим источникам. В XVIII веке и в начале XIX в России появилось значительное количество исторических подделок. Большинство из них было разоблачено скептиками и не успело войти в официальную науку.
Скептическая школа (несмотря на целый ряд неточных практических результатов) сыграла весьма положительную роль в развитии русской историографии. Она способствовала созданию нравственной атмосферы в науке, утверждению строгих моральных критериев, без которых наука как объективное знание существовать не может.
Скептики прошли сквозь «пытку» патриотической критики. Чрезмерной подозрительности им не прощали и не прощают. Отдельные ошибки, и серьезные (неизбежные в практике любого научного метода), позволили противникам объявить эту школу консервативной и т.п.
В XX веке последователей Каченовского в России уже не осталось. И критика их приобретает особый характер.
«Очень важно отметить, что представители скептической школы были людьми консервативных, официальных воззрений. Своими реакционными взглядами был известен не только «парнасский старовер» М. Т. Каченовский, но и друг Ф. Булгарина — О. И. Сенковский, а также М. И. Катков. И. И. Давыдов известен тем, что с ним, как с директором Главного педагогического института, боролся Н. А. Добролюбов»>6.
Интересно, чьим другом был и с кем сражался К. С. Аксаков, резче И. И. Давыдова выступавший на стороне скептиков>7.
К. С. Аксаков и вовсе считал, что «Слово» подделано даже не русским патриотом, а иностранцем.
Новый этап в изучении «Слова о полку Игореве» начинается с открытием другого памятника — «Слова о великом князе Дмитрии Ивановиче» (или как принято называть по одному из списков — «Задонщина»)>8. Считается, что создано оно вскоре после победы Дмитрия Донского над Мамаем (1380 г.). Автором считают Софония — «резанца», имя и прозвище которого упоминается в списках. Исследователи гадали, кто же конкретно скрывается под именем Софония–резанца. Называли то «рязанским попом», то «брянским боярином».
