Образность власти — самая на сегодняшний день любопытная, но настолько малоизученная тема, что подчас трудно найти хоть какие-то объективные работы по данной теме отечественных историков. Зарубежные же специалисты в этой теме преуспевают уже с конца предыдущего века. Умение мыслить образами — это не значит мыслить традиционно, это просто несколько иной взгляд на вещи, но взгляд, безусловно, важный и нужный. Изучением образов занимается наука имагология.
В чем заключается смысл постижения истории через образы? На самом деле любой историк, не говоря уже про обывателя, осмысляет историю через определенные образы. Первая мировая война — образ странной войны; Гражданская война — образ ужаса и братоубийства и т. д. и т. п. Но если для большинства населения мира видеть историю через образы — явление естественное, то для специалиста исследование отдельных аспектов позволяет поднимать на поверхность новые темы и проблемы изучения. Исследование образов власти — проблема, с одной стороны, идеологическая, с другой, — проблема полномочий определенных органов власти, но во многом — проблема восприятия власти со стороны обычных граждан или тех, на кого направлена деятельность определенной власти.
Но одно — проблема, когда мы сталкиваемся с самими образами власти, и другое — как мы эту власть видим сами. В определенном смысле похожий термин в западной традиции ввел западный исследователь М. Фуко, назвав его «правительность» (governmentality). Впервые французский исследователь апробировал данный термин во время лекций в Коллеж де Франс «Безопасность, территория, население» в 1977–1978 гг. На русский язык данный термин на самом деле непереводим[1]. Точного определения термина «правительность» не существует, даже сам Фуко его не давал. Он скорее наделял его смыслами. Одним из главных признаков является мышление человека в рамках существования западной либеральной модели управления и ментальности. Сам французский исследователь применял данный термин исключительно к жителям западных стран второй половины ХХ века. Закономерно появление данного термина именно в 1970-е гг., ведь это время системного кризиса западного общества, которое проявилось во всех без исключения сферах общества этого периода. Сам же системный кризис был характерен только для западных обществ. Продолживший в конце второго тысячелетия исследования Фуко М. Дин определил «правительность» как «то, что мы думаем об управлении другими и собой в широком смысле контекстов. В более узком смысле это различные способы мышления об управлении в современном мире…»[2]. Встает вопрос: можно ли применять данное определение к первой трети ХХ века? С одной стороны, да. Ведь и понимание современного мира исходит из того, что современный мир современен для жителей своего времени. Но при этом развитие демократических тенденций в западном обществе в 1920-х гг. только начиналось. А этот фактор автоматически сводит правильность применения данного термина к 1920-м гг. на нет.
Тогда как характеризовать понятие того, как видят люди власть в первой половине ХХ века? И почему во главу угла мы поставили вопрос об образности власти? Современные эксперты называют создание образа власти созданием политического бренда — системы устойчивых упрощенных представлений о политическом акторе, которая инкорпорирована в массовое сознание. И создание бренда проходит в несколько этапов: исследование политического образа политического актора; исследование идеального востребованного политического образа; работа по созданию политического имиджа; работа по ухудшению имиджа конкурентов; нейтрализация негативного воздействия конкурентов[3]. И с точки зрения политологов вполне логично, что образ создается посредством общепринятых практик политической борьбы. В русской эмиграции эти принципы частично или полностью, но были включены в деятельность общественных и политических клубов, которые и занимались политикой в эмиграции.
Эмиграция — это система в системе. Но эмиграция параллельно существует в своей «внутренней» системе, которая ее наполняет и из которой она вышла. Однако это характерно для эмиграции в целом на всем протяжении ее существования в течение нескольких поколений. «Внешняя» система, которая влияет на существование эмиграции, — это условия, влияющие на повседневную жизнь беженства. Это и регионы проживания, и язык подавляющего большинства жителей этих регионов, и религия, и культура и т. д. Но мы не должны забывать, что существует значительное отличие между терминами «беженство» и «эмиграция». Беженство — понятие в первую очередь социальное, оно затрагивает повседневную жизнь рядового населения страны. Эмиграция — понятие разноаспектное. Эмиграция может быть и экономической, и социальной, и политической. Но главное различие в наполнении терминов состоит в том, что эмиграция предполагает абсолютное политическое и идеологическое несогласие определенной группы людей с «генеральной линией партии». Беженство же абсолютно этого не предполагает. Создание комфортных условий для проживания в стране или регионе «исхода» в случае беженства будет способствовать возвращению людей в эту страну или регион. Эмиграция же вернется в страну исхода только в случае изменения там политического режима. На волне событий в Европе в наши дни наше исследование становится актуальным, ведь и в современной Европе можно столкнуться с теми проблемами, которые мы попытаемся осветить на опыте прошлого столетия.
