И она позвонила. Вспомнила его рабочий телефон, поздоровалась с секретаршей. Шарль был на месте. Когда она услышала его голос, у нее почему-то перехватило дыхание и несколько мгновений она не могла выдавить из себя ни слова.
— Шарль, — сказала она наконец. — У меня неприятности, я хотела бы поговорить с вами.
— Через час я пришлю за вами машину, — ответил он спокойно. — Хорошо?
— Да, конечно. До скорой встречи.
Она хотела подождать, пока он повесит трубку, но затем вспомнила о его невообразимой вежливости и нажала на рычаг первой. Быстро одевшись, она еще добрых три четверти часа, прижавшись лицом к окну, ждала, когда подъедет машина. Шофер весело поздоровался с ней, она села на такие знакомые сиденья и почувствовала невыразимое облегчение.
Полин открыла дверь и поцеловала ее. Все было как прежде: просторные, теплые комнаты, на полу голубой ковер. Оглянувшись, она подумала, что плохо одета, но потом рассмеялась. Это походило на возвращение блудной дочери, которая сама несла в себе ребенка. Машина отправилась за Шарлем, а Люсиль, как когда-то, села на кухне со стаканом виски напротив Полин. Полин начала ворчать, что Люсиль похудела, что у нее ввалились глаза. Люсиль так растрогалась, что захотела положить голову ей на плечо и все рассказать. Люсиль вспомнила о Шарле: «Какой он милый», — подумала она. Он специально привез ее сюда раньше, чтобы она пришла в себя, почувствовала себя дома. Мысль о том, что это могло быть уловкой, не пришла ей в голову. Когда Шарль вошел и весело крикнул: «Люсиль!», она почувствовала себя так, словно последних шести месяцев не было вовсе.
Он похудел… и постарел. Он взял ее под руку и провел в салон. Не обращая внимания на протесты Полин, он заказал Люсиль еще два скотча, закрыл дверь и сел напротив. Люсиль огляделась и сказала, что в доме ничего не изменилось, и он повторил за ней — действительно ничего, и он тоже. Голос его был так нежен, что Люсиль с ужасом подумала: вдруг он решил, что она вернулась. И тогда она стала говорить, так быстро, что временами он не понимал ее и просил повторить.
— Шарль, я беременна, но не хочу оставлять ребенка. Мне нужно съездить в Швейцарию, но у меня нет денег.
Он пробормотал, что ожидал чего-то в этом духе.
— Вы уверены, что не хотите сохранить ребенка?
— У меня нет на это средств. У «нас» нет на это средств, — краснея, поправилась она. — А потом, я хочу быть свободной.
— Вы абсолютно уверены, что дело не только в деньгах?
— Абсолютно, — ответила она.
Он встал, прошелся по комнате, затем с грустной улыбкой посмотрел на нее.
— Почему жизнь так, по-дурацки, устроена?.. Чего бы я только ни дал, чтобы вы родили мне ребенка. У вас было бы две няньки, все, что угодно… Но даже если бы отцом был я, вы все равно бы не сохранили его, да?
— Да.
— Вы не желаете иметь ничего своего, верно? Ни мужа, ни ребенка, ни дома… Совсем ничего. Как странно.
— Я ничего не хочу иметь, — сказала она, — и вы это знаете.
Шарль прошел к письменному столу, заполнил чек и протянул его Люсиль.
— У меня есть адрес прекрасного врача в Женеве. Я очень хочу, чтобы вы поехали именно к нему. Так мне будет спокойнее. Обещаете?
Люсиль кивнула в ответ. У нее перехватило горло. Ей захотелось крикнуть: «Перестань, не будь таким добрым, надежным, а иначе я разрыдаюсь». Слезы действительно были готовы брызнуть у нее из глаз. Слезы горечи и грусти. Она смотрела на синий ковер, вдыхала запах табака и кожи, которыми пропиталась вся квартира, слушала голос Полин, шутившей внизу с шофером. Она чувствовала себя в безопасности, ей было хорошо и уютно.
— Знайте, — сказал Шарль, — я по-прежнему жду вас. Я ужасно скучаю. С моей стороны не очень-то хорошо говорить вам это сегодня, но мы так редко видимся…
Он попытался улыбнуться, но это было для Люсиль слишком. Пробормотав глухим голосом «спасибо», она бросилась к двери. Она спускалась по лестнице и плакала, как в тот раз, когда впервые уходила от него. Сверху раздался голос Шарля:
— Обязательно дайте о себе знать. Позвоните хотя бы моей секретарше. Я умоляю вас.
Люсиль выскочила прямо под дождь. Ей удалось спастись, и в то же время она чувствовала, что погибла.
— Слышать ничего не желаю об этих деньгах, — сказал Антуан. — Ты хоть на минуту представь себе, что он подумает обо мне. Наверное, он считает меня сутенером. Я беру у него женщину, а потом еще заставляю платить за свои глупости.
— Антуан…
— Нет, это уж слишком, это действительно слишком. Я, конечно, не образец добродетели, но всему есть предел. Ты не хочешь иметь от меня ребенка, ты мне врешь, ты продаешь втихую свое колье, ты делаешь все, что тебе хочется. Только я не желаю, чтобы ты брала деньги у бывшего любовника, чтобы убить ребенка от нынешнего. Нет, это невозможно.
— Значит, ты считаешь, что правильнее будет положить меня под тесак мясника. И только потому, что платишь «ты». Этот будет резать меня безо всяких болеутоляющих и бросит меня подыхать, если попадет инфекция. Ты считаешь это нормальным? Пусть я останусь калекой, только бы Шарль не платил, да?
Они выключили красную лампу, и разговор был столь ужасен, что оба говорили вполголоса. Они впервые презирали один другого и ненавидели друг друга за это презрение.