Тридцать три года спустя - [14]

За окном жалобно мяукали коты, расхаживая взад-вперед по подоконнику и заглядывая в комнату.

Селина ощутила: все, что она сейчас делает, происходит не по ее воле. Руки сами брали ножницы, сами кроили и сшивали материал, отрезали куски проволоки, выгибая из нее причудливые очертания кошачьих ушей. А ей было просто хорошо и спокойно. Она была счастлива.

Сшив узкую перчатку, Селина натянула ее на руку — и тут же поняла, что шьет себе не маскарадный костюм, а вторую кожу. Перчатка была именно тем, чего не хватало руке.

Селина принялась разгребать хлам на столе и вдруг почувствовала укол. Это под пальцы попалась шпулька от швейной машины. Девушка надела ее, подобно обручальному кольцу, на безымянный палец, отогнув лепесток крепления. Никелированное острие блеснуло в свете лампы, как железный коготь.

Кошка облизнулась, сдернула перчатку и продолжила работу.

Через час окно на втором этаже старого дома со звоном вылетело в ночной холод, разгоняя перепуганных котов. Тихий кошачий плач наполнил улицу, он усиливался, рос, и, дойдя до апогея, замер.

В это время одна кошка призналась своей подружке:

— Знаешь, киса… Не знаю как тебе, но мне сейчас гораздо лучше!..

Утро выдалось хмурое и пасмурное. Серое небо, как тяжелое одеяло, придавило город. Настроение природы совпадало с настроением граждан, начинающих потихоньку оправляться от потрясений вчерашнего вечера. На улицах было пустынно и тихо. И только возле большой скульптуры атланта, держащего на плечах модель атома, толпился народ в ожидании выступления мэра. Площадь была совершенно непригодна к проведению на ней каких-либо мероприятий и поэтому здесь, прямо на ступенях городского парка, была установлена небольшая трибуна, а внизу под лестницей расставили стулья для почетных гостей.

Мэр быстро подошел к трибуне и, облокотившись на нее, обвел присутствующих напряженным взглядом. Сидящий слева от него мистер Шрекк слабо кивнул. Мэр начал:

— Дамы и господа! Сегодня я хочу подвергнуть критике тот хаос, который творится сейчас в нашем городе. Это должно прекратиться и будет прекращено. Мы не допустим, чтобы такой большой и процветающий город, как наш, терроризировала шайка каких-то клоунов! По-видимому, они решили, что им все дозволено? Но это — их большая ошибка. У нас хватит средств и выдержки, чтобы положить конец этому вопиющему безобразию. Наш город, господа, распадается на части, вместо того, чтобы быть монолитным, как скала, как глыба, для отражения надвигающейся опасности. И мы — я и мэрия — полны решимости прекратить эти безобразия. То, что произошло вчера, не должно больше повториться никогда!

Слушатели одобрительно зашумели.

— Я знаю, — продолжал мэр, — может, сегодня и не стоит об этом говорить, но тем не менее, сейчас Рождество. Нужно веселиться и хоть на время забыть о неприятностях. Я говорю это не как чиновник, а как муж и отец.

Мэр указал рукой в сторону сидящей справа от него женщины, держащей на руках маленького ребенка, одетого в красный комбинезон Санта-Клауса с оторочкой из белого меха. Все с умилением смотрели на эту настоящую американскую семью и никто не заметил, как сзади, делая сальто и кульбиты, приблизился щуплый человек, одетый в шутовской наряд. Он подбежал к жене мэра и, выхватив ребенка из ее рук, ринулся к трибуне, оттолкнув плечом опешившего мэра.

— Я не буду говорить долго, — улыбаясь и показывая гнилые зубы, проговорил он. — Я буду говорить коротко. Спасибо.

Растолкав бросившуюся было к нему охрану, он перекувырнулся через голову и покатился в толпу. Люди шарахались от него, как от бомбы. Прижимая к груди ребенка, клоун высоко подпрыгнул, еще раз перевернулся в воздухе и нырнул в открытый кем-то канализационный люк.

Жена мэра вскрикнула и упала без чувств. А все собравшиеся бросились к зловещему отверстию, всматриваясь и вслушиваясь в зияющую темноту, не смея произнести ни звука.

Из люка послышался детский плач и чей-то истошный крик.

— Нет! Нет! Это человек-пингвин! — раздавалось из мрака. — Забери, забери ребенка! Забери, только мне ничего не делай! — верещал омерзительным голосом кто-то внизу.

Через мгновение все стихло. Толпа безмолвствовала. И вдруг в гробовой тишине из люка показалась лысая блестящая голова человека с гигантским птичьим носом и большими синими губами под глубоко посаженными черными глазами. Он медленно поднимался, держа в уродливых руках-ластах громко плачущего ребенка.

Люди хором ахнули и стали испуганно отступать, оглядываясь друг на друга, освобождая дорогу. Никто не решался приблизиться к тому странному полу-человеку, полу-пингвину. Только вездесущие, безрассудно смелые репортеры, наконец сумевшие пробить живой заслон, придвинули к нему свои микрофоны, направили объективы фотоаппаратов и телевизионных камер.

Пингвин вышел из люка и, быстро перебирая кривыми коротенькими ножками, подошел к мэру. Тот, как во сне, взял из его рук ребенка и передал жене, которая только что пришла в себя. Она обняла младенца и, прижав его к груди, поспешила укрыться от бросившихся было к ней репортеров за непроницаемыми спинами охраны.

Альфред придвинул стремянку и, взобравшись на нее, прицепил к верхушке елки маленького серебряного ангела с расправленными крыльями. Брюс подал ему шар и, подойдя к телевизору, покрутил ручки настройки.