Такая долгая жизнь - [18]

Хейнкелю была предъявлена рекламация, а спустя какое-то время фирма сообщила, что они сдвинули центровку и самолет теперь выходит из плоского штопора.

На Ростокском вокзале, как только они вышли из вагона, к ним направился высокий худощавый господин в светло-сером костюме:

— Ви есть господин Путивцоф, а ви?..

— Топольков! — представился Юра.

— Компания «Хейнкель» приветствует вас в Ростоке! — Представитель компании приподнял шляпу и приложил руку к узкой груди.

На привокзальной площади их ждала машина — четырехцилиндровый черный «мерседес-бенц».

— Битте шён. — Представитель компании услужливо распахнул дверцу и, когда все они влезли в машину, поздоровались с шофером, наконец представился: — Мое имя Фриц!

— Фриц?

— Да, да… У вас есть Иван, у нас — Фриц. Так же много у нас Фриц, как и у вас Иван… Альзо, Фриц Гестермайер… Но ви может, господин Путивцоф, звать меня просто Фриц…

Гестермайеру было лет сорок. «Неудобно его так называть, но если он сам напрашивается?.. Пусть будет — Фриц», — подумал Путивцев.

— Вы были в России? — спросил Пантелей Афанасьевич.

— Да. Я бил русский плен, война четырнадцатого года… Итак, господа, мы едем отель. К сожалению, наш большой отель в центре не работать: там забастофка. — Гестермайер развел руками. — И мы вынуждены вас поселить в Гельсдорфе — это красивый пригород. Мы надеемся, что там есть хорошо вам… там будет хорошо… Я правильно сказал, господин Топольков?

— Я, ганц рихтиг…

— О! У вас хороший берлинский акцент, — не удержался от комплимента Гестермайер.

Машина между тем, не доезжая до Штейнтора, повернула направо, вдоль крепостной стены. Они ехали по старому городу с узкими кривыми улочками. За мостом через Варнов начался пустырь. Потом стали попадаться небольшие дачи, огороженные палисадниками, пошли дома пригорода Гельсдорфа.

С этой стороны залива открывался чудесный вид. Город лежал на небольшом возвышении. В центральной части выделялось массивное красивое здание с высоким шпилем — Мариенкирхе, как, пояснил Гестермайер. Левее виднелись шпили Петрикирхе. Хорошо был виден шпиль Крепелинских ворот. В прозрачном остывшем вечернем воздухе четки были линии этих великолепных сооружений. Около Крепелинертор лепились постройки готики с высокими острыми крышами — это был старый центр города. Правее виднелись корпуса судостроительной верфи.

— Там есть «Мариене»… — сказал Гестермайер. — Завтра утром мы будем ехать туда. Я приеду отель в восемь тридцать.

Судя по тому, куда указал Гестермайер, «Мариене» находился за большим зданием с трубой.

Отель, в котором они поселились, стоял на берегу залива.

Две лестницы, справа и слева, вели к самой воде. Внизу, вокруг фонтана, — небольшой фруктовый сад. Цветущие деревья источали приторно-сладкий аромат. Вдоль залива, под развесистыми ивами, петляла прогулочная пешеходная дорожка. Она упиралась в причал парома — «фээрэ», как назвал Юра, и Путивцев несколько раз повторил: «Фээрэ, фээрэ… фээрэ», стараясь запомнить.

К сожалению, ресторанчик в отеле не работал, вернее, кроме спиртного, там ничего нельзя было уже достать. Пришлось доесть подсохший Анфисин пирог и запить немецким пивом.

…Пантелей Афанасьевич утром проснулся около семи, и первое, что он услышал, был колокольный звон. Этот мелодичный, приглушенный влажным весенним воздухом звон сразу напомнил ему, что он за границей.

Пантелей Афанасьевич умылся, растолкал сонного Юру. Тот попытался снова натянуть на себя одеяло, но Путивцев стащил его со словами:

— Юра! Подъем!

Топольков обозлился:

— Пантелей Афанасьевич, я — сотрудник Народного Комиссариата иностранных дел, а не ваш солдат, и вы не имеете права…

— Не солдат, а красноармеец, — поправил Путивцев. — Однако пора вставать и сотрудникам наркомата, — вежливо, но твердо проговорил он.

Через десять минут Пантелей Афанасьевич, а за ним Юра бежали по пешеходной дорожке вдоль залива, Юра, пыхтя, на несколько шагов сзади, а Путивцев впереди, жадно вдыхая нежный приморский прохладный воздух.

— Пантелей Афанасьевич, не могу больше, — простонал Юра.

И Путивцев понял: действительно не может.

— Не стоять, — скомандовал он. — Перешли на шаг… Вот так… Хорошо… Расправь плечи, дыши глубже… Пошли обратно.

— Это в первый и последний раз, — сказал Юра, держась за сердце. — Я ведь освобожден от воинской повинности по состоянию здоровья…

— Твоим здоровьем, Юра, займусь я, — пообещал Путивцев.

— Вы лучше посмотрите наверх, — сказал Топольков язвительно. — Пока мы тут бегали, как зайцы, немцы уже приехали, ждут нас, а мы даже не одеты…

С Гестермайером был еще какой-то господин, низенький, с большим крючковатым носом, в старомодном сером костюме, в растоптанных ботинках. Когда Гестермайер представил его: «Эрнст Хейнкель!» — Путивцев не поверил своим глазам.

Хейнкель обратился к Путивцеву на немецком языке с обычными словами приветствия. Говорил он быстро, и Пантелей из его речи понял только одно слово — герцлих[3]. Потом Хейнкель стал расспрашивать Путивцева о том, чего стоят, по мнению русских летчиков, его самолеты.

Путивцев не был готов к этому разговору сейчас. Однако кое-что он мог сказать. Хейнкель слушал молча, изредка только задавал короткие вопросы. Они сводились к тому же — к плоскому штопору.