Солнце далеко - [120]

— Я здесь два года работал. Хозяин не раз прикарманивал мое жалованье. В суд на него подал — адвокат содрал с меня пятьсот динаров, я и забросил тяжбу. Сегодня вечером мы пройдем возле его дома. Постучу ему в окошко, напомню, что я еще жив. Пусть хоть одну ночку не поспит.

— Брось к черту, Джурдже!

— Постучу, назло. А если правду говорить, есть у меня здесь что вспомнить по женской линии. Пусть Павле меня простит… Я ведь живой человек. Была тут одна, поди-ка и сейчас живет… мимо ее дома тоже пройдем. Красивая, молодая вдова! И месяца с первым мужем не прожила, умер от воспаления мозгов. Был сборщиком налогов. Эх, до чего же хороша баба! В соку, смуглая, глаза что чернослив. Вообще-то вдов я не больно люблю — кровопийцы они. Но эта — царица! Крутился возле нее целую зиму. Справил себе синий костюм, купил какой-то змеистый галстук — куда судье тут до меня! Танцы, кино Новый год, праздники… А она и бровью не ведет. Но все же устроила мне одна ее соседка — познакомились. Гляжу я, уж очень она какая-то серьезная женщина, и нрав чудной: я с ней разговоры разговариваю, языком строчу, что тебе швейная машина, а она знай себе ерзает — скучно ей, видно, и поддакивает тоненьким голоском: «Да! Да!» Что делать? Послал к ней сваху. «За него, — спрашивает, — пойти? Да чтоб у меня в постели столярным клеем воняло!! Господи, сохрани и помилуй! Лучше до самой смерти вдовой останусь, а ни за кого, кроме чиновника, не выйду!» Так и отказала мне. Помню, от стыда готов был сквозь землю провалиться. На следующий день собрал я вещички и махнул отсюда. Тогда-то хозяин и заграбастал мое жалованье.

— А знай она, что после войны ты станешь капитаном, наверно б согласилась, — вставил Никола.

— Нет, хлопцы, — продолжал Джурдже, — шутки в сторону, а меня что-то подбивает постучать ей сегодня в окно.

Никола засмеялся.

Дубовые листья шумели на ветру. Шел дождь со снегом. Никола и Джурдже продолжали говорить о вдове, о бывших хозяевах, о жизни своей в людях. Павле это вскоре надоело, и он перешел под другое дерево, подальше от них. Вынул часы, поднес к ним папиросу. «Еще целый час! И кто это только выдержит!.. Когда все это кончится… начну жить с начала», — рассуждал про себя Павле, продолжая думать о прорыве через город. Павле знал, что успех этой нелегкой операции решает быстрота и ловкость, с какой им удастся уничтожить охрану моста, засевшую на берегу в бетонированном укрытии, которое ему удалось рассмотреть еще днем. «Группу для захвата дота поведу я… Да, это будет самое верное», — решил он. Это решение его несколько успокоило. В себя он верил и был убежден, что под его руководством операция пройдет успешнее. Павле встал, попробовал ходить, поворачивал лицо ветру, чтобы охладить его; удары крупных, сырых снежинок по лицу были ему приятны.

Командиром отряда Брка назначил Вука и целый день провел с ним в разговорах. Сейчас Брка позвал Павле, чтобы еще раз и уже окончательно договориться о выступлении. Павле сказал, что хочет сам вести ударную группу.

— Об этом не может быть и речи! Комиссар отряда должен вести весь отряд, а не группу в пять человек. Думаю, что сегодня не время показывать свою храбрость, — возразил Брка.

— Если кому-нибудь из нас надо идти вперед, так это мне, но ни в коем случае не тебе! — заявил Вук.

— Нет, пойду я. От этого зависит успех операции, я хочу провести ее лично. На мне лежит большая ответственность, и я не хочу ничем рисковать.

Павле был настойчив, и Брка уступил. Павле приказал созвать бойцов и, когда они собрались вокруг него, коротко объяснил им задание. Он умышленно не рисовал операцию тяжелой и серьезной, хотя и представлял всю ее сложность. Брке даже показалось, что Павле изобразил дело слишком просто и легко, и он сам сказал несколько фраз, особенно подчеркивая необходимость быстроты и решительности.

— Пусть выйдут Станко и трое добровольцев! — сказал Павле, когда Брка кончил.

К нему подошли Бояна и двое старых партизан.

— Пулемет возьмем? — спросил Станко. Теперь он был взводным в роте у Николы и поэтому передал пулемет своему помощнику.

— Бери! А ты, Бояна, и вы, товарищи, прихватите еще по три осколочные гранаты.

Шепотом подзывая друг друга, партизаны построились на отделения и роты. Павле с группой добровольцев пошел вперед, а за ними на небольшом расстоянии последовала колонна.

Они быстро спустились по лесу и направились через поля к Мораве, к мосту. Ноги проваливались, увязая в мокром снегу. Ветер здесь дул сильнее и относил звуки в противоположную от моста сторону. Движение колонны не было слышно. Павле бросало в дрожь от негодования, когда кто-нибудь цеплялся ногой о кукурузный стебель, и он тут же напоминал, чтобы шли осторожнее. Но случалось, что он и сам спотыкался, и тогда его охватывал суеверный страх. Чем ближе они подходили к мосту и доту, вблизи которого покачивался фонарь, тем больше охватывала Павле дрожь. В сотне метров от дота он остановился и передал по цепи, чтобы колонна тоже остановилась и ждала, пока ударная группа уничтожит охрану моста. Только после этого колонна должна была бегом следовать за группой. Павле показалось, что вблизи кто-то кашлянул. Он бросился на снег и напряженно прислушался. Ветер свистел в голых прибрежных ивах, гудел в стеблях кукурузы, как полуспущенные струны цыганского баса. По реке шел лед, шумел и трещал, задевая о берег. Сердце у Павле бешено стучало, он все крепче прижимался к снегу.